Все это, видимо, имел в виду Достоевский, когда замечал, что коль мы на земле недолго, то торопись не брать, а давать.
Не соответствует действительности понимание, согласно которому все исходящие из низкой природы человека идут путем безличности. Тут верно лишь то, что безличность всегда исходит из низкой природы человека. Есть у Достоевского герои, человека ставящие не высоко, но своей личности не теряющие. И Валковский и обманутая им мать Нелли не верят в человека. Но их жизненные ориентации противоположны.
Намеченная через эти образы проблема находит наиболее полное воплощение в образе Версилова. В подготовительных материалах о Версилове сказано: «У него убеждение (хотя и не теория): нет другой жизни, я на земле на одно мгновение, чего же церемониться» [ЛН, 77, 62]. Тип намечался почти как повторение Валковского. Но в тексте романа он иной. На лице Валковского — усмешка. На лице Версилова — складка. «Складка» — слово у Достоевского с негативным оттенком. Но оно в данном случае лучше «усмешки». Оно означает усмешку и грусть одновременно. Уже в этом отличие образов.
Версилов не верит в жизнь за гробом. Не верит в осмысленность жизни до гроба (видимо, для него предназначались слова, согласно которым «игра двух лавочников в шашки имеет больше смысла, чем бытие»), не верит в чистоту людей, не верит, что жизнь на земле можно улучшить, считает, что все перевороты — лишь перераспределение зла. Все возвратится на «круги своя». Круги, а не спираль. Версилов предвидит перевороты, банкротство государства и все последующее: «Тогда, разумеется, начнется, так сказать, всеобщее окисление; прибудет много жида, и начнется жидовское царство; а засим все те, которые никогда не имели акций, да и вообще ничего не имели, то есть все нищие, естественно не захотят участвовать в окислении… Начнется борьба, и после семидесяти семи поражений нищие уничтожат акционеров, отберут у них акции и сядут на их место, акционерами же, разумеется. Может, и скажут что-нибудь новое, а может и нет. Вернее, что тоже обанкрутятся. Далее, друг мой, ничего не умею предугадать в судьбах, которые изменят лик мира сего. Впрочем, посмотри в апокалипсисе…» [10, 8, 234].
Просвета нет. Все, как намечалось в черновиках. Но отсутствует «чего же церемониться». Версилов и в этих условиях не теряет своей личности.
Перед ним ставят вопрос: что делать человеку? Отвечает: «Вообще же, ничего не делать всего лучше; по крайней мере спокоен совестью, что ни в чем не участвовал» [10, 8, 234]. Самая лучшая в этих условиях деятельность — бездеятельность, лишь при ней чиста совесть. Но сын Версилова ставит вопросы конкретно: что делать ему, подростку, сегодня? Версилов дает ответ: «Что тебе делать, мой милый? Будь честен, никогда не лги, не пожелай дому ближнего своего, одним словом, прочти десять заповедей: там все это навеки написано» [10, 8, 234]. Живи, чтоб быть личностью. В этом мире лжи и насилия, в мире безысходности будь выше своего окружения, не опускайся до него.
Подросток сомневается в разумности такого пути. Сомневается, будет ли лучше оттого, что он один будет жить по десяти заповедям в мире, заповеди забывающем. «А ты их исполни, несмотря на все твои вопросы и сомнения, и будешь человеком великим.
— Никому не известным.
— Ничего нет тайного, что бы не сделалось бы явным» [10, 8, 235].
Величие человека в его личности И не то важно, узнают ли о твоем величии, а то важно, было ли оно. Ты сам — главный судья себя. Вот мысль Версилова.
Подросток просит Версилова раскрыть «великую идею», которую якобы он знает. И Подросток пойдет по пути осуществления этой идеи. Вот их разговор по этому поводу: «Ну, в чем же великая мысль?
— Ну, обратить камни в хлебы — вот великая мысль.
— Самая великая? Нет, взаправду, вы указали целый путь, скажите же: самая великая?
— Очень великая, друг мой, очень великая, но не самая; великая, но второстепенная, а только в данный момент великая: наестся человек и не вспомнит; напротив, тотчас скажет: «Ну вот я наелся, а теперь что делать?» Вопрос остается вековечно открытым» [10, 8, 235].
Мысль о «хлебах» не отвергается. «Иметь» тоже надо. Но не в этом смысл жизни. «Иметь» — этап промежуточный, принимаемый некоторыми за завершающий. Ответа на вопрос об истинно великой идее Версилов здесь прямо не дает. Но из контекста его размышлений вытекает, что великая идея — быть собою, не опуститься до безличности. В любых условиях, даже в тех, когда вокруг одни безличности.
Версилов познал мир. Разочарован в нем. И, однако, хочет остаться личностью. Ему это не всегда удается. Но в нем, носящем в себе борьбу, личностная сторона преобладает.
Версилов вспоминает годы своей молодости и противопоставляет бескорыстную молодежь тех лет современному поколению, которое «несравненно нас загребистее» [10, 8, 142]. Произошла эволюция жизненной ориентации. И живущих ради «быть» осталось до предела мало. Их Версилов именует «дворянством». Не номинальных дворян он именует личностями. А имеющего личность именует дворянином.
Личностей мало, но достаточно, чтобы «хранить идею».
Позднее, в разговоре с Сергеем Сокольским, Версилов вернется к разъяснению «великой идеи», «великой мысли», той, что он полураскрыл Подростку. «Великая мысль — что чаще всего чувство, которое слишком иногда подолгу остается без определения. Знаю только, что это всегда было то, из чего истекала живая жизнь, то есть не умственная и не сочиненная, а напротив, нескучная и веселая; так что высшая идея, из которой она истекает, решительно необходима, к всеобщей досаде, разумеется» [10, 8, 242]. Здесь герой противопоставляет жизни сочиненной и отраженной, вторичной жизнь живую. И далее пытается разъяснить, что такое живая жизнь, отвечая на прямой вопрос об этом: «Тоже не знаю, князь; знаю только, что это должно быть нечто ужасно простое, самое обыденное и в глаза бросающееся, ежедневное и ежеминутное, и до того простое, что мы никак не можем поверить, чтоб оно было так просто, и, естественно, проходим мимо вот уже многие тысячи лет, не замечая и не узнавая» [10, 8, 243].
Версилов считает, что люди заблудились, ушли от первозданности, живут в созданном ими мире. Живут среди призраков, смотрят на мир через призму созданных теорий, находятся в плену этих теорий. И нет мысли о том, чтобы взглянуть на мир не через увеличивающие или уменьшающие (но всегда искажающие) стекла. Не могут уйти из-под власти стереотипов. У них нет самостоятельности мышления и они не могут освободиться от тирании категорий.
В этом плане характерна запись Достоевского в одной из тетрадей, подтверждающая то, что мысли Версилова о живой и сочиненной жизни авторские: «Как люди свежие, неокалечившиеся мыслью, они не могут без смеху смотреть, как сознание хотят нам выдать за жизнь. Но сознание идет иногда еще дальше и еще смешнее: это когда оно хочет заменить жизнь теориями о ней, основанными на знании, прямо вытекающими из знания» [ЛН, 83, 251].
Живущие под властью категорий, теорий, живущие сочиненной жизнью противостоят личностям, живущим живой жизнью и непредвзято, без шор смотрящим на мир.
Жить живой жизнью можно не только тогда, когда оптимистически смотришь на мир, но и тогда, когда взгляд этот беспредельно пессимистичен. Будь личностью, а остальное приложится.
Конечно, быть личностью трудно, особенно при пессимистическом, как у Версилова, взгляде на жизнь. В мире безличностей, стремящихся к объединению в группы, личность чаще всего одинока, ей как Раскольникову, как Кроткой, «некуда идти». И прежде всего ей не уйти от себя. Потому-то и уверен следователь, что Раскольников не убежит от суда — не тот человек, не ради «иметь» живущий. «Нет, не убежите. Мужик убежит, модный сектант убежит — лакей чужой мысли, — потому ему только кончик пальчика показать, как мичману Дырке, так он на всю жизнь во что хотите поверит. А вы ведь вашей теории уж больше не верите — с чем же вы убежите» [6, 352].
«Некуда идти» по третьему кругу означает: не уйти прежде всего от себя. Личность поэтому чаще всего находится в состоянии неудовлетворенности, тоски. В отличие от бодрячески щебечущей безличности. Личности не всегда могут высказать себя — некому высказать. Они испытывают не только равнодушие со стороны других, но и вражду. Не имеют врагов чаще всего безличности. Ибо они умеют ловчить, приспосабливаться, сглаживать углы. Но мир жив личностями.