Но тот же мир ставит личности в самые трудные условия существования. И создает возможность для торжества безличности, о результатах которого Достоевский говорит в «Дневнике писателя»: «Люди вдруг увидели бы, что жизни уж более нет у них, нет своего духа, нет воли и личности, что кто-то у них все украл разом; что исчез человеческий лик, и настал скотский образ раба, образ скотины, с тою разницею, что скотина не знает, что она скотина, а человек узнал бы, что он стал скотиной. И загнило бы человечество; люди покрылись бы язвами и стали, кусать языки свои в муках, увидя, что жизнь у них взята захлеб, за «камни, обращенные в хлебы». Поняли бы люди, что нет счастья в бездействии, что погаснет мысль нетрудящаяся, что нельзя любить своего ближнего, не жертвуя ему от труда своего, что гнусно жить на даровщинку и что счастье не в счастье, а лишь в его достижении. Настанет скука и тоска: все сделано и нечего более делать; все известно и нечего более узнавать. Самоубийцы явятся толпами…» [1895, 10, 40].
«Самоубийцы явятся толпами». В романах Достоевского они и являются чуть ли не толпами.
Человек лишает себя того, что ему никто и никогда больше не вернет — это ли не проблема? Отношение к самоубийству у Достоевского не однозначное, но внимание всегда пристальное. За конкретикой самоубийства писатель видел большую философскую проблему.
При самых разных поводах самоубийства все эти трагические акты имеют одно общее — потерю смысла земного существования. Безличности, видящие смысл жизни в материальном, кончают жизнь при отсутствии последнего. Некоторые уходят из жизни от трусости перед каким-то наказанием. Эти самоубийства — под влиянием момента. Вообще же безличность не склонна добровольно уходить из жизни. К такого рода самоубийствам безличности Достоевский относится крайне отрицательно.
Но вот кончает самоубийством генерал Гартунг, обвиненный в присвоении денег и, видимо, невиновный. Это самоубийства есть подтверждение своей личностности. В «Подростке» кончает самоубийством молодая разуверившаяся в доброте мира девушка. Жить в этом мире не хочет, казнит не мир, а себя. «Смешной человек» не согласен жить в мире равнодушия. Все это проявление личностности. Мальчик из рассказа Макара Долгорукого ушел из жизни не только от страха, но и вообще от мирской жестокости. Суть этого самоубийства, а также самоубийства Кроткой предельно ясно выражена в записной тетради: «Смиренное самоубийство. Мир божий не для меня. Как-то потом долго думается» [ЛН, 83, 578].
В последнем предложении — авторское отношение к такого рода самоубийствам. При дисгармонии с миром человек уничтожает себя. До предела обнажен личностный подход к миру, подход с позиций «быть». Это действительно смиренное, покорное самоубийство. Но личностное.
Пытался покончить с жизнью Ипполит. Не осуществил лишь но случаю. Но ход его мысли есть ход мысли самоубийцы. Герой понял, что человек — игрушка в руках природы. Человек лишен самостоятельности. Поставлен в условия безличности. Принять такое существование Ипполит не может. Не может и изменить что-либо во вне. Смириться с ролью безличности — не в его характере. Он хочет доказать, что человек все же не игрушка, а хозяин себе, личность. Ипполит, человек безнадежно больной, приговоренный природою к смерти в самое ближайшее время, бросает природе вызов. Бессильный физически, он пытается показать свою духовную силу. Решив уйти из жизни при восходе солнца, он говорит: «Я умру, прямо смотря на источник силы и жизни, и не захочу этой жизни! Если б я имел власть не родиться, то наверно не принял бы существования на таких насмешливых условиях. Но я еще имею власть умереть, хотя отдаю уже сочтенное. Не великая власть, не великий бунт» [8, 344].
Но то, что в его силах, он хочет сделать сам, по своей воле: «Природа до такой степени ограничила мою деятельность своими тремя неделями приговора, что, может быть, самоубийство есть единственное дело, которое я еще могу успеть начать и окончить по собственной воле моей. Что ж, может быть, я и хочу воспользоваться последнею возможностью дела? Протест иногда не малое дело…» [8, 344].
Своим приговором себе Ипполит, с точки зрения окружающих его безличностей, ничего не приобретает. На деле же он приобретает свою личностность. Приобретает и показывает. Показывает прежде всего себе, ибо окружающие не видят в личностности чего-то имеющего цену. Самоубийство Ипполита — показатель его личности. Оно не состоялось, и это несколько снижает образ, но не отменяет взглядов на суть личности.
Актом самоубийства, подтверждает свою личность Свидригайлов. В подготовительных материалах о нем было сказано: «Ни энтузиазма, ни идеала» [7, 164]. Относительно энтузиазма — так и в романе. С идеалом сложнее. Человек материально обеспеченный, которому ничто не угрожало, кроме бессмысленности существования, добровольно уходит из жизни. Эта способность к крайней мере в данных условиях подтверждает личностность героя. И в свете этого факта вспоминаются слова Свидригайлова: изверг он или сам жертва? А вдруг — жертва?
Несколько сложнее обстоит дело с самоубийством Ставрогина. Когда-то он высказал свое понимание самоубийства: уйти из жизни после большой подлости, после такой, которую люди будут помнить тысячу лет. А тебе все равно, ты ушел, тебя не достать, как будто ты не на земле, а на луне напакостил.
Если принять во внимание исповедь героя, то его самоубийство — по этому рецепту. И оно безличностно, как и самоубийство Смердякова.
Если же исповедь исключить, то все наоборот. Самоубийство Ставрогина приобретает личностный, свидригайловский оттенок.
За безличность говорит способ ухода — повесился, как и Смердяков, а не застрелился, как Свидригайлов. Но вряд ли это замысел Достоевского. Веревка была дана Ставрогину при намерении печатать исповедь (тот же способ самоубийства, как и у жертвы, Матреши, выбора средств не имеющей). Исповедь исключили. Герой остался загадочным. Логично было бы изменить и способ ухода из жизни. Но Достоевский, видимо, не обратил на это внимания при печатании романа.
Мне, повторяю, «Бесы» более нравятся без исповеди главного героя, а Ставрогина я хотел бы видеть личностью. Но вот веревка…
Истинно личностные герои Достоевского стреляются. Наиболее яркими из них являются Крафт и Кириллов. Это герои, съеденные идеей. Без сомнения, личности, живущие ради «быть».
Крафт застрелился, будучи убежденным в том, что Россия и русские — страна и нация второстепенные. Идея была выношена и твердо усвоена. И физическое существование стало невозможно. И Крафт ушел из жизни.
Но самое идейное самоубийство — это, конечно, самоубийство Кириллова. Кириллов не только убивает себя, но и дает свою философию самоубийства. Разработанную довольно четко и приведенную к выводу о невозможности не самоубийства.
Достоевский дает портрет героя. «Это был еще молодой человек, лет около двадцати семи, прилично одетый, стройный и сухощавый брюнет, с бледным, несколько грязноватого оттенка лицом и с черными глазами без блеску. Он казался несколько задумчивым и рассеянным, говорил отрывисто и как-то не грамматически, как-то странно переставлял слова и путался, если приходилось составить фразу подлиннее» [10, 75].
Наибольшую нагрузку здесь несут слова о том, что герой говорил «как-то не грамматически». Что-то в герое сбито. Но сбито не с первозданного в мире, а с того условного, сочиненного, в котором погряз мир. С созданной миром грамматики. Люди живут» в мире слов, категорий. Это они сбили мир с естественности. Создали грамматику, упорядочив мир в своем сознании. Но при этом мир упростили. И живут в упрощенном, понимая слова не в их первозданности.
Кириллов как личность — вне «грамматики». Он без малейшего налета лжи, тирании терминов и т. п. Резок с болтунами, выкатывающими слова, как шарики. Слова круглые, обтекаемые, быстро катящиеся. Сам герой подбирает слова с трудом, ибо они обесценены, подвержены инфляции. Чтобы выразить то, что думаешь, надо снять со слов кожуру, дойти до их ядра. Дело трудное.