Первозданный, лишенный условностей Кириллов не поддерживает разговора на языке условностей. Он тут же переводит слова собеседника на незатуманенный язык. Когда Степан Верховенский, не желая разговора, говорит, что он не здоров и т. п., герой сразу же замечает: «Ах, это чтоб уходить…». А когда Петр Верховенский, совсем, кстати, не бескорыстно, утверждает, что слово «подлец» всего лишь слово, то Кириллов отвечает: «Я всю жизнь не хотел, чтоб это только слова. Я потому и жил, что всё не хотел. Я и теперь каждый день хочу, чтобы не слова» [10, 469].
Все обесценено. Жизнь личности убита во имя жизни человека как биологического существа. Слова убили личность. Человек эксплуатирует слова. И совсем не без корысти. Петра Верховенского вполне устраивает эта обесцененная, фальшивая жизнь в мире слов, затуманивших действительность. Петруши живы такой обесценкой, они ее и поддерживают.
Иное дело Кириллов. Он хочет поднять личность человека, заставить слеша выражать то, что они на самом деле означают. Начать этот процесс он хочет с себя. Долго вынашивал идею возвышения личности. Вынашивал самостоятельно. Четыре года старался как можно меньше видеть людей, не хотел их влияния. Он ушел в себя. По ночам, когда все нормальные люди спят, усыпляют свой мозг, Кириллов его растревоживает. Он ходит из угла в угол, пьет чай и думает, думает, думает. Результатом многолетних раздумий и явилась теория.
Человек не навязчивый, не стремящийся излагать свои мысли, и совсем не из-за боязни доносов (он не пуглив), а скорее из-за боязни непонимания (иная шкала ценностей), он все же излагает свою теорию. Излагает хроникеру, излагает Петру Верховенскому. Делает это, видимо, от неуверенности, что люди самостоятельно смогут вывести его теорию из его действий.
Кириллов готовится к самоубийству. По теории, по идее. Он не совершал преступлений, совесть его чиста. Он любит детей, любит жизнь. Жизнь ему не надоела, хотя ее несовершенства «ему известны. Убить себя он хочет не затем, чтоб не видеть этих несовершенств. Герой хочет оказать свое влияние на жизнь, повернуть ее в лучшую сторону.
Хотя Кириллов часто повторяет свое «все равно», ему фактически совсем не «все равно». Он думает о судьбе человека в мире, о преобразовании мира. Сторонится же людей еще и из боязни, что они его не поймут. Они и стоят того, потому что не понимают или не хотят понять.
Вот Кириллова характеризует Липутин: «…самую нравственность совсем отвергают, а держатся новейшего принципа всеобщего разрушения для добрых окончательных целей. Они уже больше чем сто миллионов голов требуют, для водворения здравого рассудка в Европе, гораздо больше, чем на последнем конгрессе мира потребовали. В этом смысле Алексей Нилыч дальше всех пошли» [10, 77].
Что ни слово, то ложь. Сознательная или бессознательная — не важно. Скорее, однако, бессознательная, ибо липутины все и всех меряют своей меркой. Не отвергает Кириллов нравственности, а наоборот, утверждает ее. Не придерживается принципа всеобщего разрушения, не требует ста миллионов голов. Наоборот, хочет отдать свою голову.
Кириллов атеист. Он не признает традиционного бога. Однако его атеизм, его признание того, что миром не правит кто-то извне, приводит его к мысли утвердить себя как бога. Последнее не означает низведения высокого до низкого, бога до современного человека. Провозглашение себя богом не означает для Кириллова становления над людьми, превращения их в своих рабов. Такое для липутиных, для петруш.
Стать богом, по Кириллову, значит поднять низшее до высшего, довести свое несовершенство до божественного совершенства. Стать не над людьми, а стать над собой. Своим примером утвердить личность человека, показать людям путь. Стать богом для Кириллова не значит прибрать всех к своим рукам, а значит убрать сами эти руки. Бог тот, кто в своем самоутверждении дошел до возможности (а может быть, и до необходимости) убить себя.
Кириллов прежде всего изучил проблему самоубийства. Изучив, считает, что самоубийства совершаются под влиянием внезапно нахлынувших чувств грусти или злости, а также от сумасшествия. Это самоубийства, осуществленные под влиянием момента. Вдруг — и все. Кроме того, к самоубийству приводят рассудок, долгое раздумье над проблемами смысла человеческого существования.
Но самоубийств, по Кириллову, мало. Герой ищет причины, «почему люди не смеют убить себя». Удерживают людей два предрассудка: боль (малый предрассудок) и страх наказания на том свете (большой предрассудок). Если бы эти предрассудки отсутствовали, то самоубийством могли бы кончить все, способные думать и живущие ради «быть». Ибо только способный на самоубийство истинно свободен. «Вся свобода будет тогда, когда будет все равно, жить или не жить. Вот всему цель» [10, 93]. Все будут стремиться к свободе и жить не захочет никто.
На замечание хроникера, с которым Кириллов ведет разговор, что человек не хочет смерти не от страха и боли, а потому, что любит жизнь, слышится ответ: «Это подло, и тут весь обман! — глаза его засверкали. — Жизнь есть боль, жизнь есть страх и человек несчастен. Теперь все боль и страх. Теперь человек жизнь любит, потому что боль и страх любит. И так сделали. Жизнь дается теперь за боль и страх, и тут весь обман. Теперь человек еще не тот человек. Будет новый человек, счастливый и гордый. Кому будет все равно, жить или не жить, тот будет новый человек. Кто победит боль и страх, то сам бог будет. А тот бог не будет» [10, 93].
Хроникер замечает, что, стало быть, есть тот-то бог, и разговор продолжается. Ответ Кириллова: «Его нет, но он есть. В камне боли нет, но в страхе от камня есть боль. Бог есть боль страха смерти. Кто победит боль и страх, тот сам станет бог. Тогда новая жизнь, тогда новый человек, все новое… Тогда историю будут делить на две части: от гориллы до уничтожения бога, и от уничтожения бога до…
— До гориллы?
— …До перемены земли и человека физически. Будет богом человек и переменится физически. И мир переменится, и дела переменятся, и мысли и все чувства. Как вы думаете, переменится тогда человек физически?
— Если будет все равно, жить или не жить, то все убьют себя, и вот в чем, может быть, перемена будет.
— Это все равно. Обман убьют. Всякий, кто хочет главной свободы, тот должен сметь убить себя. Кто смеет убить себя, тот тайну обмана узнал. Дальше нет свободы; тут все, а дальше нет ничего. Кто смеет убить себя, тот бог. Теперь всякий может сделать, что бога не будет и ничего не будет. Но никто еще ни разу не сделал.
— Самоубийц миллионы были.
— Но всё не затем, всё со страхом и не для того. Не для того, чтобы страх убить. Кто убьет себя для того, чтобы страх убить, тот тотчас бог станет.
— Не успеет, может быть, — заметил я.
— Это все равно…»;[10, 94].
Далее Кириллов говорит, что он полностью во власти этих мыслей: «…не знаю, как у других, и я так чувствую, что не могу, как всякий. Всякий думает и потом сейчас о другом думает. Я не могу о другом, я всю жизнь об одном. Меня бог всю жизнь мучил…» [10, 94].
Уже здесь, в первом изложении своей теории, Кириллов показывает свое понимание смысла человеческого существования. Его жизненная ориентация — «быть». Этого же он требует от других людей. Но понимает, что мир и человек пока далеко не совершенны. Не каждый правильно понимает свободу, не каждый стремится к свободе. Свобода же человека — не вне его, а внутри. И желание жить свободно никто, кроме самого желающего, удовлетворить не сможет. Только сам человек, всесильный человек.
Человек — хозяин себе. Но таким делается лишь тот человек, который сумел преодолеть власть над собою «иметь». Пока люди мало совершенны. Они мало заботятся о сохранении себя, своей личности, находясь в плену чувственности. Они любят материальное. Кроме того, человек, как уже говорилось, живет с боязнью боли и страха. Но он, этот человек, в то же время любит боль и страх. Боится и любит — так сложен человек.
Надо преодолеть человека, человека современного. Возвысить человека. Надо показать, что он хозяин своего духа и своего тела. А это показывается и доказывается именно в акте самоубийства.