Это, конечно, нечто иное, чем идеи Кириллова. У последнего была мысль о смысле жизни, герой статьи не видит смысла. И он уничтожает себя совсем не для утверждения величия человека, а от скуки, от бессмыслицы. Конечно, попутно тут есть и бунт, утверждающий человека. Но именно попутно, косвенно, по-иппо-литовски. До вершин Кириллова это утверждение не дотягивает. И если здесь провозглашается что-то в качестве примера, так это следование самоубийству. Кириллов же не зовет всех за собою. Для него главное — утвердить величие человека. Всё героя «Приговора» — это лишь малая часть Кириллова.
Опубликовав статью, Достоевский опасался, не приняли бы ее за положительное учение: «Приговор» — примут за положительное учение, которое так и надо. Пожалуй, может случиться, что прямо последуют ему» [ЛН, 83, 612].
Так оно и случилось. Читатель оказался не на высоте. Приняли за положительные взгляды автора. И давали оценки. Один из читателей назвал в печати это содержательнейшее сочинение «бредом полусумасшедшего».
В декабрьской книжке «Дневника писателя» за 1876 год Достоевский вынужден был дать к маленькому «Приговору» большое разъяснение. Там автор писал: «Что же касается до «бреда полусумасшедшего», то этот бред (известно ли это г-ну Энпе и всей их коллекции?) — этот бред, т. е. вывод необходимости самоубийства, есть для многих, даже для слишком уж многих в Европе — как бы последнее слово науки. Я в кратких словах выразил это «последнее слово науки» ясно и популярно, но единственно, чтоб его опровергнуть, — и не рассуждением, не логикой, ибо логикой оно неопровержимо (и я вызываю не только г. Энпе, но и кого угодно опровергнуть логически этот «бред сумасшедшего»), но верой, выводом необходимости веры в бессмертие души человеческой, выводом убеждения, что вера эта есть единственный источник живой жизни на земле, — жизни, здоровья, здоровых идей и здоровых выводов и заключений…» [1895, 10, 430].
Достоевский говорит, что «Приговор» не есть призыв к самоубийствам, а есть доказательство неразумности самоубийства. Но доказательство от обратного. Оно показывает, что при отрицании бессмертия духа человека, при отрицании высшего смысла человеческого существования самоубийство будет единственным выходом. Принявшие «Приговор» как призыв к самоубийству, исходили из отрицания бессмертия души. При таких посылках, действительно, ничто не удержит на земле думающего человека.
Чтр может удержать? Любовь к человечеству? Герой «Приговора» болел за человечество. Но ограниченный жесткими законами природы, ничем не мог ему помочь. А по мысли Достоевского, «сознание своего совершенного бессилия помочь «ли принести хоть какую-нибудь пользу или облегчение страдающему человечеству, в то же время при полном вашем убеждении в этом страдании человечества — может даже обратить в сердце вашем любовь к человечеству в ненависть к нему. Господа чугунных идей, конечно, не поверят тому, да и не поймут этого вовсе: для них любовь к человечеству и счастье его — все это так дешево, все так удобно устроено, так давно дано и написано, что и думать об этом не стоит» [1895, 10, 425].
Достоевский упрекает носителей «чугунных идей» (фактически вульгарных материалистов) в отсутствии у них любви к человечеству, в непонимании ими диалектики любви и ненависти.
Он говорит «чугунным», «что любовь к человечеству — даже совсем немыслима, непонятна и совсем невозможна без совместной веры в бессмертие души человеческой. Те же, которые, отняв у человека веру в его бессмертие, хотят заменить эту веру, в смысле высшей цели жизни, «любовью к человечеству», те, говорю я, поднимают руки на самих себя; ибо вместо любви к человечеству насаждают в сердце потерявшего веру лишь зародыш ненависти к человечеству. Пусть пожмут плечами на такое утверждение мое мудрецы чугунных идей. Но мысль эта мудренее их мудрости, и я несомненно верую, что она станет когда-нибудь в человечестве аксиомой» [1895, 10, 425–426].
Как говорит автор, он дает здесь это утверждение пока без доказательств. Их он представит в «Братьях Карамазовых».
В образах Ивана и Зосимы. Оба героя исходят из общего тезиса: если нет бессмертия души, то все позволено. При этом Зосима придет к выводу о необходимости бессмертия как основы существования человеческого общежития. В «Дневнике писателя» тоже речь идет о необходимости признания бессмертия души.
Достоевский прямо говорит, что при отсутствии бессмертия смысл жизни для личности теряется. Жить в этих условиях может лишь безличность. «В результате ясно, что самоубийство, при потере идеи о бессмертии, становится совершенною и неизбежною даже необходимостью для всякого человека, чуть-чуть поднявшегося в своем развитии над скотами. Напротив, бессмертие, обещая вечную жизнь, тем крепче связывает человека с землей» [1895, 10, 426].
Далее писатель прямо говорит, какую мысль он преследовал в «Приговоре»: «Отсюда обратно и нравоучение моей октябрьской статьи: «Если убеждение в бессмертии так необходимо для бытия человеческого, то, стало быть, оно и есть нормальное состояние человечества, а коли так, то и самое бессмертие души человеческой существует несомненно». Словом, идея о бессмертии — это сама жизнь, живая жизнь, ее окончательная формула и главный источник истины и правильного сознания для человечества. Вот цель статьи и я полагал, что ее невольно уяснит себе всякий, прочитавший ее» [1895, 10, 426].
Бессмертие есть, так как оно «необходимо. Это примерно то же, к чему пришел Кириллов.
Отвечая на вопрос, почему так много самоубийств людей, не занятых высшими проблемами, писатель заявляет, что он не в состоянии объяснить каждое конкретное самоубийство, но у него есть убеждение, «что в большинстве, в целом, прямо или косвенно, эти самоубийцы покончили с собой из-за одной и той же духовной болезни — от отсутствия высшей идеи существования в душе их» [1895, 10, 427]. То есть кончают жизнь не имеющие смысла ее. Высшего смысла.
Главная идея «Приговора» — доказательство существования бессмертия души. Доказательство от обратного, через обнажение того, к чему приведет обратный путь. Достоевский прямо говорит: «Статья моя «Приговор» касается основной и самой высшей идеи человеческого бытия — необходимости и неизбежности убеждения в бессмертии души человеческой» [1895, 10, 422].
Достоевский говорит, что в самой статье он прямо не разъяснил ее суть, надеясь, что читатель обладает не столь прямолинейным мышлением.
И вот после прочтения «Приговора» и разъяснения к нему мне стало ясно, почему несколькими годами раньше Достоевский заставил Кириллова сойти с вершин, не только связать себя с Петрушею, но еще и укусить его грязный палец. Образ Кириллова проявлялся в таком величии, что оно — при наличии прямолинейности в читателе — могло привести читателя к мысли о самоубийстве, которое Достоевский вообще-то не одобрял. Пришлось снижать образ.
Достоевский, желающий сохранить личность человека, выступает против такой крайности, как самоубийство. Отношение к этому акту выражено в словах Макара Долгорукого: «Самоубийство есть самый великий грех человеческий» [10, 8, 424]. Такое же отношение к самоубийствам проявляется в записях писателя: «Господи, благодарю тебя за лик человеческий, данный мне. (В противоположность самоубийцам.)» [ЛН, 83, 407]. Или: «Но он убивает себя (одна из болезней века)» [ЛН, 83, 591]. Болезнь века — этим много сказано. Вера в ложное и неверие в истинное толкают, по Достоевскому, людей на самоубийство. Беда века — безыдейность: «…не знаю, есть ли у нас хоть одна такая идея, в которую хоть кто-нибудь серьезно верит. Рутина наша, и богатая, и бедная, любит ни о чем не думать и просто, не задумываясь, развратничать, пока есть силы и не скучно. Люди получше рутины «обособляются» в кучки и делают вид, что чему-то верят, но, кажется, насильно, и сами себя тешат. Есть и особые люди, взявшие за формулу: «Чем хуже, тем лучше» и разрабатывающие эту формулу. Есть, наконец, и парадоксалисты, иногда очень честные, но большею частью довольно бездарные; те, особенно, если честны, кончают беспрерывными самоубийствами. И право, самоубийства у нас до того в последнее время усилились, что никто уж и не говорит об них. Русская земля как будто потеряла силу держать на себе людей» [1895, 10, 196].