Не сохранится «благополучие», если оно не учтет «выгоды» человека быть личностью. Истинно целостная личность столкнет это «иметь» ради своего «быть». Ради высшей выгоды пожертвует выгодой низшего порядка. Конечно, можно толковать это в духе традиционном: проповедь низкой природы человека — способен столкнуть «благополучие». Это верно лишь с позиций безличности и вывернутости понятий. Фактически это гимн человеку, уничтожающему псевдоблагополучие, в котором «быть» принесено в жертву «иметь». Личностное в жертву вещественного. Призыв — лицом ради положения не жертвовать.
А вдруг и хотение вычислят математически, докажут, что и оно есть закономерность? Что хозяин его, хотенья, вне человека — внешние обстоятельства.
У парадоксалиста есть ответ и на этот случай: «…так ведь тогда человек тотчас же, пожалуй, и перестанет хотеть, да еще, пожалуй, и наверно перестанет. Ну что за охота хотеть по табличке? Мало того, тотчас же обратится он из человека в органный штифтик или вроде того; потому, что же такое человек без желаний, без воли и без хотений, как ни штифтик в органном вале?» [5, 114]. Такое возможно. Но это лишь еще резче отделит личность от безличности. Ибо одна из мер личности есть способность хотеть. Способный хотеть может пойти и на невыгоду (материальную) для себя. На вредное для себя: «…есть только один случай, только один, когда человек может нарочно, сознательно пожелать для себя даже вредного, глупого, даже глупейшего, а именно: чтоб иметь право пожелать себе даже и глупейшего и не быть связанным обязанностью желать себе одного только умного. Ведь это глупейшее, ведь этот свой каприз, и в самом деле, господа, может быть всего выгоднее для нашего брата из всего, что есть на земле, особенно в иных случаях. А в частности, может быть выгоднее всех выгод даже и в, таком случае, если приносит нам явный вред и противоречит самым здравым заключениям нашего рассудка о выгодах, — потому что во всяком случае сохраняет нам самое главное и самое дорогое, то есть нашу личность и нашу индивидуальность» [5, 115].
В жизни, конечно, есть люди разные. Есть идущие на утерю своей личности, лишь бы получить материальные блага. И они не могут понять поступки человека, жертвующего материальным. У них иная шкала ценностей. Что касается шкалы парадоксалиста, то ясно, что в основе ее лежит личность, как самоценность, ни на что не разменивающаяся, ни за что не продающаяся. Таких не собьешь благами: «Да осыпьте его всеми земными благами, утопите в счастье совсем с головой, так, чтобы только пузырьки вскакивали на поверхности счастья, как на воде; дайте ему такое экономическое довольство, чтоб ему совсем уж ничего больше не оставалось делать, кроме как спать, кушать пряники и хлопотать о непрекращении всемирной истории, — так он вам и тут, человек-то, и тут, из одной неблагодарности, из одного пасквиля мерзость сделает» [5, 116].
Отсюда, не улавливая иронии, делают вывод о проповеди низкой природы человека. Неблагодарен. Но по отношению к кому? К тем, кто засушивает жизнь и упрощает человека.
Личность человека хотят истребить. Но она у лучших представителей рода человеческого неистребима. Они-то и будут доказывать это каждодневно. Люди этого толка могут бросить все дорогие для них блага жизни, чтоб доказать, что «люди все еще люди, а не фортепьянные клавиши…» [5, 117].
Не будет сил физических, чтоб противостоять истреблению личности — человек просто пустит проклятие стене. Если рассудок овладеет всем человеком, то последний сойдет с рассудка, станет сумасшедшим, но утвердит себя.
Человека пытаются переделать не для того, чтоб дать ему место под солнцем, а для того, чтоб не роптал на солнце, когда оно не светит или печет так нестерпимо, что никакая тень не помогает.
Парадоксалист считает, что не надо человека переделывать. Нельзя человека свести лишь к логике. Он и алогичен. К счастью. «Не потому ли, может быть, он так любит разрушение и хаос (ведь это бесспорно, что он иногда очень любит, это уж так), что сам инстинктивно боится достигнуть цели и довершить созидаемое здание? Почем вы знаете, может быть, он зданье-то любит только издали, а отнюдь не вблизи; может быть он только любит созидать его, а не жить в нем, предоставляя его потом aux ani-maux dmestiques (домашним животным. — Ю.К.), как-то муравьям, баранам, и проч., и проч. Вот муравьи совершенно другого вкуса. У них есть одно удивительное здание в этом роде, навеки нерушимое. — муравейник» [5, 118]. Тут все по логике, все по разуму. Рационально. К этому же хотят привести и людей.
Но между муравьем и человеком есть разница. «С муравейника достопочтенные муравьи начали, муравейником, наверно, и кончат, что приносит большую честь их постоянству и положительности. Но человек существо легкомысленное и неблаговидное и, может быть, подобно шахматному игроку, любит только один процесс достижения цели, а не саму цель. И, кто знает (поручиться нельзя), может быть, что и вся-то цель на земле, к которой человечество стремится, только и заключается в одной этой беспрерывности процесса достижения, иначе сказать — в самой жизни, а не собственно в цели, которая, разумеется, должно быть не иное что, как дважды два четыре, т. е. формула, а ведь дважды два четыре есть уже не жизнь, господа, а начало смерти» [5, 118–119]. Мысль очень глубокая. Направлена против абсолютизации конечных целей и приветствующая процесс жизни. Против недооценки процесса. Убедителен пример с шахматистом (правда, со времен парадоксалиста человечество эволюционировало, и даже в шахматах сейчас важен только результат, процесс же игры рассматривают как вынужденную необходимость). Смысл не только в конечном результате, но и в процессе, и в положении личности на пути к результату.
Таковы взгляды парадоксалиста. Таковы его строй мыслей, идеалы. Все это показывает, что герой совсем и не парадоксалист. Что не ушел он ни в какое подполье. Он лишь ушел от неразумной деятельности по укреплению стены. Но он деятелен в укреплении личности. Факт создания теории говорит об этом. Бездеятельные теорий не создают. Нет в этом герое никакой абсурдности. Это просто нормальный человек, знающий цену человеческой личности. И только с точки зрения людей, утерявших свою нормальность, он выглядит абсурдным, парадоксалистом.
Это только кажется, что герой проповедует одну теорию (за личность), а живет по другой. Уход в подполье — это попытка показать, куда приведет человека теория стены. Сам герой в вульгарно-материалистическую теорию не верит, не верит в фатальность закономерностей. Его собственная теория гуманистична. Гуманизм здесь, как и позднее в «Приговоре», просто утверждается через обратное. Герой показывает отчуждение личности и не соглашается принять его за норму. Он ставит вопрос о неистребимости личности. Показывает, что без учета свободы человека несостоятельны никакие теории. Игнорирование свободы человека отрицает и нравственную ответственность его, а это противоестественно. Герой стоит за утверждение целостной личности, ориентирующейся на «быть» и самостоятельно мыслящей. Человек, конечно, плод природы. Но, возникнув, он мыслит и чувствует, а потому и не является лишь послушным орудием. Он решает многое сам. Он может поступать правильно, а может и ошибаться. Так дайте человеку ошибиться. Не регламентируйте его своей правильностью. А вдруг она-то и ложна?
Не сковывайте человека системой жестких закономерностей, дайте ему возможность полнее проявить себя.
Подпольщик сталкивает две жизненные ориентации: «быть» и «иметь» и недвусмысленно стоит за первую. Недаром он говорит, что «ведь все дело-то человеческое, кажется, и действительно в том только и состоит, чтоб человек поминутно доказывал себе, что он человек, а не штифтик» [5, 117].
Могут сказать, что человек таким образом замкнется в себе. Не так это. Доказывающий свою личностность и действовать будет личностно в любой ситуации, в которую его поставит жизнь. Будет поступать самостоятельно и идейно.