Среди прочих качеств догматического стиля здесь отражена нетерпимость ко всему, выходящему за пределы прямолинейности. Отвергается все, что мешает безграничному господству прямолинейности. Мысль о враждебности догматизма всему новому, непривычному, с догмой расходящемуся проходит у Достоевского через все творчество. Эту общую черту догматизма писатель находит у разных российских теоретиков. Вот он видит ее у славянофилов: «Славянофилы имеют редкую способность не узнавать своих и ничего не понимать в современной действительности. Одно худое видеть — хуже чем ничего не видеть. А если и останавливает их когда что хорошее, то если чуть-чуть это хорошее не похоже на раз отлитую когда-то в Москве формочку их идеалов, то оно безвозвратно отвергается и еще ожесточеннее преследуется, именно за то, что оно смело быть хорошим не так, как раз навсегда в Москве приказано» [1895, 9, 154].
А вот — но другому адресу: «Убеждения их удивительно ограничены и обточены. Сомневаться им уже не в чем… Для них жизнь что-то такое маленькое, пустое, что в нее не стоит и вдумываться. Самые вековечные вопросы, над разрешением которых страдало и долго еще будет страдать человечество, возбуждают в них только смех и презрение к страдальцам, которые их разрешали, а которые и теперь от них страдают и мучаются их разрешением, это у них ретрограды. У них же все разрешено и вдруг» [1930, 13, 280]. Это писалось в шестидесятые годы.
Годы прошли. Тема осталась. В конце жизни — все о том же стиле мышления. Противопоставляется терпимый к антидогматике народ и нетерпимая интеллигенция: «Народ наш доказал еще с Петра Великого — уважение к чужим убеждениям, а мы и между собою не прощаем друг другу ни малейшего отклонения в убеждениях наших, и чуть-чуть несогласных с нами считаем уже прямо за подлецов…» [1895, 11, 17–18].
Отмечая нетерпимость догматиков ко всему иному, Достоевский называет неразумной ту действительность, которая не знает, что делать с иным мнением, «кроме деспотического к нему отношения» [ЛН, 83, 295].
Силой искореняется признанное плохим и ложным, силой внедряется признанное хорошим и истинным. В «Крокодиле» приводится разговор по поводу внедрения «нужных» идей:
«— Да ведь нужно знать, в чем настоящая выгода? А не захочет?
— Принудим.
— Ты стоишь за принуждение?
— Разумеется. Крепкая и сильная администрация — 1-е дело. Кто же пойдет сам собою в крепостное рабство?» [5, 333].
Запрет, администрирование — опора догматического стиля. Но иногда этот стиль опирается и на силу критики. Но критика здесь весьма своеобразна. Нередко та или иная проблема признается важной до тех пор, пока догматик владеет ею монопольно. В противном случае проблема теряет свою значимость. И тем уже раскритикована. Так, Коля Красоткин кичится тем, что один он знает, кто основал Трою. Но вот оказалось, что об этом знает еще один мальчик. Пропал у Коли интерес не только к Трое, но и к истории вообще. Коля «раскритиковал» историю, она для него есть «изучение ряда глупостей человеческих и только» [10, 10, 54]. При таком подходе быть всегда первым можно без особого труда.
Опровергнуть для догматика значит просто обругать. Есть разные варианты «обругать». Можно упростить мысль оппонента, а упрощенную раскритиковать. Это косвенное, но широко распространенное ругательство. Есть и прямое. Ярлык ему — оппоненту, а затем и спорить с ним нечего. Достаточно сказать, как говорили по адресу Мышкина, «всякий видит, что с тебя нечего опрашивать» [8, 462]. Есть и еще более прямое — ругательство в полном смысле этого слова. Оно употребляется в случаях, когда явление вообще неопровержимо, а опровергнуть надо, и время не ждет. Видимо, об этом говорил Достоевский в записной книжке шестидесятых годов: «Во многих статьях своих вы походили на человека, у которого недостает аргументов и который с досады начинает плеваться» [ЛН, 83, 152]. Эта же мысль подтверждена в семидесятые: «Положим, у нас в литературе, например, за неимением мыслей, бранятся всеми словами разом: прием невозможный, наивный, у первобытных народов лишь замечающийся…» [1895, 10, 48].
При такой критике можно вообще избавить себя от труда знакомства с тем, что критикуешь. Критика предмета без знания его — это тоже присущая догматическому стилю черта. Ее хорошо отразил Мышкин, говоря о своем споре с атеистом. «Одно только меня поразило: что он вовсе как будто не про то говорил, во все время, и потому именно поразило, что и прежде, сколько я ни встречался с неверующими и сколько ни читал таких книг, все мне казалось, что и говорят они и в книгах пишут совсем будто не про то, хотя с виду кажется, что про то. Я это ему тогда же и высказал, но, должно быть, неясно или не умел выразить, потому что он ничего не понял» [8, 182–183]. Насчет неясности выражения Мышкин просто деликатничает. Здесь то характерно, что догматик даже не понял сомнений князя. Это говорит о том, что догматик не только неверно критикует, но и не сомневается нисколько в верности своего способа критики. Он искренне удивлен: а разве можно иначе?
Способность судить без понимания сути — признак догматичности. Способность судить вообще без знакомства с тем, что обсуждаешь, — ее же признак. В одном из писем по поводу закрытия «Времени» из-за статьи Страхова Достоевский отмечал: «Замечательный факт, что очень многие из честных лиц, восставших на нас ужасно, по собственному признанию своему, не читали нашей статьи» [П, 1, 318].
Причем это явление — судить, не зная за что, — Достоевский обнажал в разные годы своей жизни. Через семнадцать лет после закрытия «Времени» это явление писатель рассматривает как широко распространенное. Говоря об отрицающих Христа, Достоевский замечает, что «все эти люди до того легковесны, что даже не имеют никакой научной подготовки в знании того, что отрицают. Отрицают же они от своего ума. Но чист ли их ум и свято ли их сердце? Опять-таки не говорю, что они дурные люди, но заражены общей современной болезненной чертой всех интеллигентных русских людей: это легкомысленным отношением к предмету, самомнением необычайным, которое сильнейшим умам в Европе даже не мыслилось, и феноменальным невежеством в том, о чем судят» [П, 4, 128].
Противопоставление всесторонне образованных европейских специалистов односторонне образованным русским специалистам в плане незнания взглядов своих противников проводилось и несколько раньше. В одном из писем 1877 года Достоевский замечал: «О противниках своих (философах) не имеет понятия, а потому научными выводами своими приносит скорее вред, чем пользу. А большинство студентов и студенток — это все безо всякого образования. Какая тут польза человечеству! Так только, поскорее бы место с жалованием занять» [П, 3, 259].
Конечно, при таком положении всякая критика иных теорий лишь обнажает догматический стиль мышления. По существу же она ничего не дает. Это — «шиши в беспредельное пространство» [1930, 13, 349–350]. Ибо тот, кто критикуется, всерьез такую критику не воспримет. Но она на него и не рассчитывалась. Догматик просто должен был «дать отпор». Всему, что не согласуется с его собственными взглядами. И он дает отпор, совершенно не заботясь о результате. Он свое сделал. С противником расправился. Теперь может беспрепятственно «творить». Никто ему не помешает: вряд ли кто захочет связываться и «давать отпор» его бестолковой критике и критиковать то, что он «натворил».
А на фоне отсутствия всякой критики можно «творить» что угодно. Безмыслие выдавать за мысль, чепуху — за важное дело. И тогда проблемы, которыми занят был, скажем, Лебезятников (можно ли в обществе будущего входить в комнаты других людей без стука и т. п.), покажутся важными. Важными покажутся и работы, вроде той, что переводил с немецкого Разумихин. А в ней «рассматривается, человек ли женщина или не человек? Ну и, разумеется, торжественно доказывается, что человек» [6, 88]. Торжественность при доказательстве чепухи — симптом догматического стиля мышления.