В этих условиях свободы от критики можно, ничего не зная, поучать других, корректировать их произведения, не понимая сути. Вот характерное высказывание по этому поводу одного немца о русских школьниках, переданное Алешей Карамазовым: «Покажите вы, — он пишет, — русскому школьнику карту звездного неба, о которой он до тех пор не имел никакого понятия, и он завтра же возвратит вам эту карту исправленною». Никаких знаний и беззаветное самомнение — вот что хотел сказать немец про русского школьника [10, 10, 60–61]. Алеша рассказал это Коле Красоткину. И не случайно. Ибо тот под влиянием догматиков готов вносить изменения в то, о чем имеет весьма скудное представление. Он — ребенок, полузнайка, и его головой очень легко овладеть. В образе этого ребенка Достоевский показывает людей, лишенных самостоятельного мышления и легко попадающих под чужое влияние. Эта же мысль привела писателя к образу Алеши Валковского. Суть Алеши в том, что «первое чужое влияние способно его отвлечь от всего, чему он за минуту перед тем отдавался с клятвою» [3, 198]. Об этом же, ссылаясь на дорожные наблюдения за одной ученицей, Достоевский писал в «Маленьких картинках»: «Нет ничего, легче, как, например, уверить такую ученицу почти в чем вам угодно, особенно если кто складно умеет поговорить» [1895, 9, 459]. Убедить можно в чем угодно. Догматик убеждает в непогрешимости своих взглядов. И тем уже готовит себе смену — новых догматиков.
В условиях свободы от критики обладатель догматического стиля мышления может освободить себя от доказательств своих взглядов. Может доказывать взгляды примерами, абстрагируясь при этом от примеров неугодных. Последними догматика не собьешь. У него иммунитет. У него заданность. Он всегда знает, что надо сказать о том или ином явлении, знает еще до ознакомления с этим явлением. Он как тот француз, что «еще в Париже знал, что напишет о России» [1895, 9, 9], хотя в России еще не был. Он знает, что написать, ибо жизнь, факты его не интересуют. Главное — подтвердить принцип, формулу, являющиеся догмой.
Мысли об этой особенности догматического стиля мышления многократно высказывались Достоевским применительно к разным носителям стиля. В шестидесятые он записывал: «…погибай все — только бы принцип был исполнен, в этом-то и комизм» [ЛН, 83,149]. Это из записной тетради. А вот из опубликованного: «Вы не замечаете, что для своей идеи вы жертвуете даже правдой, даже убеждениями своими, и ставите себе идолов» [1930, 13, 203]. В конце жизни — на эту же тему: «…дорога ему не истина, а то, что он придумал» [1895, 11, 258]. Записная книжка, самая последняя: «Живая жизнь от вас умерла, остались одни формулы и категории, а вы этому как будто и рады. Больше, дескать, спокойствия (лень)» [ЛН, 83, 678].
Одни формулы — жизнь ушла. Жизнь сознательно и бессознательно обходят. И хотя, на словах, догматик иногда провозглашает «независимость духа», «смелость мысли и убеждения», зовет не преклоняться перед авторитетами, но фактически это лишь слова. Ибо под независимостью духа как раз и понимается его зависимость, под смелостью — робость. Против преклонения призывают не по отношению к авторитету вообще, а лишь к авторитету «чужому». Своя система, теория, формула всегда верны, закончены, абсолютны.
Главная цель догматика — охранять идею. От развития. Объективно получается, однако, что догматики губят идею. Даже хорошую идею. Ибо они не понимают преемственности идей, их временности. Они не понимают той диалектики идей, которую понимал Достоевский: «Разумеется, они поймут, наконец, новую мысль, но поймут всегда после всех, всегда грубо, ограниченно, тупо, и никак не допускают соображения, что если идея верна, то она способна к развитию, а если способна к развитию, то непременно со временем должна уступить другой идее, из нее же вышедшей, ее же дополняющей, но уже соответствующей новым потребностям новогопоколения» [1895, 9, 32].
Догматиков Достоевский называет золотой посредственностью. С его точки зрения, эта посредственность способна позднее воспринять новую мысль, но омертвит и ее. Достоевский продолжает: «в числе этих золотых всегда бывает чрезвычайно много промышленников, выезжающих на модной фразе. Они-то и опошливают всякую новую идею и тотчас же обращают ее в модную фразу. Они опошливают все, до чего ни прикасаются. Всякая живая идея в их устах обращается в мертвечину. Награду же за нее получают всегда они первые, на другой день после похорон гениального человека, ее провозгласившего и которого они же преследовали» [1895, 9, 32].
Практически эту же мысль Достоевский проводит и в другой статье. «Бездарность, с которою иногда доводится до последней нелепейшей крайности прогрессивная мысль, у нас неудивительна. Мало того: эти бездарные до того долго волочат иногда по улице, грязнят и марают иногда самую святую идею, что повторять за ними общие либеральные и прогрессивные фразы иногда даже претит» [1930, 13, 296].
Бесхитростно или с хитростью волокущих идею по улице и изобразил Достоевский в образах Лебезятникова, «бесов», Ракитина, при характеристике которых в романах прямо повторяются приведенные выше мысли, высказанные в статьях.
Они способны любую идею лишь опошлять, «волочить по улице», но не развить. Догматический стиль мышления исключает творчество. Обладатели этого стиля могут быть лишь исполнителями, подражателями.
У них могут быть знания. Но распорядиться ими догматики не могут. И просто подгоняют знания под догматику. Не укладывается — в замешательство. «Вы приобрели много знаний, — записывал Достоевский, — не по уму, так что за недостатком-то ума и не знаете, как справиться с этими знаниями» [ЛН, 83, 618], Хорошо подмечено. Сколько их, даже многознающих, не способных произнести своего слова. Бессильных перед творчеством. Это исполнители, получившие непосильную ношу. Если же такой носитель догматического стиля и берется как-то осмыслить свои знания, то он многословен и нуден, «чтоб самую крохотную мысленочку провести, целый воз сена привезет» [ЛН, 83, 620].
Догматический стиль мышления — это стиль человека «с коротенькими мыслями», с «коротеньким нерушимым мировоззрением», с мировоззрением, равным отсутствию такового. Однако человек этот часто самоуверен. Это он может начать выступление по проблеме признанием, что он в ней не специалист, а закончить безапелляционным обвинительным приговором.
Каково будущее догматизма? По Достоевскому — тупик. «Мысль эта, что породы людей, получивших первоначальную идею от своих основателей и подчиняясь ей исключительно в продолжение нескольких поколений, впоследствии должны необходимо выродиться в нечто особливое от человечества, как от целого, и даже, при лучших условиях, в нечто враждебное человечеству, как целому, — мысль эта верна и глубока» [П, 4, 117–118]. Четко и определенно.
Таковы основные, присущие безличности, стили мышления, выведенные Достоевским и рассыпанные им по всем произведениям. Они взаимосвязаны. Прагматик создает «полезное суждение», догматик возводит его в ранг непогрешимого, а демагог заботится о его словесном обосновании. И все это, взятое по отдельности и в совокупности, есть признак безмыслия, признак безличности. Это не значит, что прагматик, догматик и демагог передают друг другу суждение, как эстафетную палочку. Чаще всего и прагматик, и догматик, и демагог — в одном лице. В безличностном.
По поводу обладателей безличностных стилей мышления Достоевский писал: «Во что эти люди веруют, как они засыпают ночью, какие им сны снятся, что делают они наедине со своей душой?» [1895, 10, 304]. Вопросы риторические. Писатель знал на них ответы и показал это всем своим творчеством. Веруют они в то, что выгодно или высказано авторитетом, засыпают хорошо, снов не видят, наедине со своей совестью не остаются из-за полного отсутствия таковой.
Если бы этих носителей стилей безличности что-то тревожило, то это означало бы переход их к иным стилям мышления, переход к личностности. У них же стили не столько мышления, сколько безмыслия.