Искренен у Достоевского весь «Дневник писателя», в котором он, кстати, изложил и свой «подход к изданию: «Что до меня, то я не потаю моих убеждений, именно, чтобы определить яснее дальнейшее направление, в котором пойдет мой «Дневник», во избежание недоумений, так что всякий уже будет знать заранее: стоит ли мне протягивать литературную руку или нет?» [1895, 10, 53]. На такое способны только люди мужественные, убежденные и честно к своим убеждениям относящиеся. Такого подхода требовал творческий стиль мышления.
Этот стиль проявляется и в самокритичности. Самокритичны лучшие герои Достоевского: Настасья Филипповна, Мышкин, Алеша Карамазов, Митя Карамазов. Последний говорит: «…слова у меня «все износились, точно наобум ставлю» [10, 9, 150]. А ведь многие люди лучше всего чувствуют себя именно в стихии изношенных слов. И мысль об изношенности слов у них никогда не возникает. И эти люди вряд ли поймут призыв Достоевского: «Прежде, чем проповедовать людям: «как им быть» — покажите это на себе». А этот призыв нельзя выполнить без самокритичности.
И сам Достоевский начинает с себя: во всем своем творчестве демонстрирует свой именно творческий стиль мышления.
Однако не следует считать, что писатель никогда не отступал от этого стиля. Он был человек и потому допускал промахи. Однажды, хотя и в исключительных обстоятельствах, он написал прагматистского характера стихотворения. Критикуя Каткова, сотрудников «Современника», он иногда допускал оскорбления. Он отлучил от народа одного из героев Толстого, обнаружив у него иное понимание народных начал. Порою он априорно объявлял как «неоспоримое» единство народа и монарха. Ведь это было. И все это учитывается. Но такое у Достоевского — редкость. Это не суть его стиля мышления, а отклонение. Оно накладывает отпечаток на личностность писателя. Но при всем этом Достоевский был личностью и обладал творческим, глубоко диалектическим стилем мышления. И был нетерпимо (настроен к стилям мышления безличности. Нетерпимо. Значит, призывал к каким-то запретительным мерам? Вот этого никогда не было. Никогда и ни при- каких обстоятельствах. Просто он не любил безличности. И верил, что личность, обладающая творческим, диалектическим стилем мышления, пробьет себе дорогу сквозь любую толщу догматики, прагматики, демагогики, сквозь любую толщу безличностей. Но путь ее будет труден.
У личности и безличности разное отношение к нравственным ценностям.
Писатель ценит наличие у людей своих идей, убеждений. Но само по себе это наличие не есть еще признак нравственности человека. «Сжигающего еретиков я не могу признать нравственным человеком, ибо не признаю ваш тезис, что нравственность есть согласие с внутренними убеждениями. Это лишь честность (русский язык богат), но не нравственность. Нравственный образец и идеал есть у меня один — Христос. Опрашиваю: сжег ли бы он еретиков, — нет. Ну так значит сжигание еретиков есть поступок безнравственный». Или: «Инквизитор уж тем одним безнравственен, что в сердце его, в совести его могла ужиться идея о необходимости сжигать людей» [ЛН, 83, 675]. Эти мысли Достоевский высказал в своей последней записной книжке. Там же можно прочесть следующее: «Недостаточно определить нравственность верностью своим убеждениям. Надо еще беспрерывно возбуждать в себе вопрос: верны ли мои убеждения?» [ЛН, 83, 675].
Иногда, считает Достоевский, более нравственно поступить вопреки своим убеждениям. Если сами убеждения безнравственны…
Личность сеет добро, безличность — зло. Добро и зло как предельные нравственные категории конкретизируются через более узкие. Они, в частности, проявляются через эгоизм и альтруизм. Светить другим, сгорая, — суть альтруизма. Светить себе, сжигая, — суть эгоизма. И почти все герои Достоевского разделились на эти две группы.
Альтруизм, в отличие от эгоизма, предполагает гуманное отношение к другим людям. Такие нравственные ценности, как беспощадность, безжалостность, жестокость, чужды альтруизму. Конечно, в жизни бывают ситуации, когда необходима и беспощадность, но это не есть основание считать ее положительной нравственной ценностью. Способность к состраданию, к жалости нри виде несчастий Достоевский считал очень важными нравственными качествами человека. Всеми своими строками Достоевский зовет людей жалеть друг друга «Эта жалость — драгоценность наша, и искоренять ее из общества страшно» [1895, 10, 87]. Оень верная мысль. Там, где нет жалости к слабым, и человек и общество черствеют, теряют лучшие свои качества.
Личностные герои Достоевского способны жалеть. Даже убийца Раскольников не лишен чувства жалости. Он искренне был привязан к больной девушке. «Дурнушка такая… собой. Право, не знаю, за что я к ней тогда привязался, кажется за то, что всегда больная… Будь она еще хромая иль горбатая, я бы, кажется, еще больше ее полюбил… (Он задумчиво улыбнулся). Так… какой-то бред весенний был…» [6, 177].
Конечно же, это не бред, а жалость к слабому. Не любовью, а жалостью «любит» Мышкин Настасью Филипповну. Когда-то жалость была проявлена по отношению к самому князю помещиком Павлищевым, у которого «была всю жизнь какая-то особая нежная склонность ко всему угнетенному и природой обиженному, особенно в детях…» [8, 233]. И трудно сказать, как бы сложилась судьба Мышкина, прояви к нему Павлищев не то чтобы беспощадность и жестокость, но хотя бы безразличие.
За «впалые щеки» привязан Версилов к Софье Долгорукой. Сострадание и жалость — в характерах некоторых других героев. В частности, у Алеши Карамазова. Из всех Карамазовых он один приехал не по «делу», а найти могилу матери.
Иногда считают, что жалость и сострадание не нужны, они якобы унижают человека. Отвергать эти нравственные ценности, однако, могут лишь те, кого жалеют, но не те, от кого ждут жалости.
Гуманность предполагает умение прощать. Злопамятность иногда — необходима (проступки людей бывают разные), но возводить ее в нравственную норму не следует.
Гуманность предполагает великодушное отношение к людям. Никто не должен требовать от другого того, на что сам не способен. Не всего можно требовать и из того, на что способен сам. Никто не вправе требовать от другого героизма. Порядочности — да.
Конечно, великодушие, сострадание имеют какие-то пределы. Князь Мышкин мечется между двумя прекрасными женщинами. Делая добро одной, он делает зло другой. Оправдываясь, говорит, что первая «сострадания достойна». На что получает неотразимый ответ: «Сострадания достойна? Это хотите вы сказать, добрый мой князь? Но ради сострадания и ради ее удовольствия разве можно было опозорить другую, высокую и чистую девушку, унизить ее в тех надменных, в тех ненавистных глазах? Да до чего же после того будет доходить сострадание?» [8, 482]. По существу, князь ничего ответить не мог, кроме «виноват».
Подход к названным выше нравственным ценностям у Достоевского диалектический. Он видит плюсы и издержки гуманизма. Но ради избавления от издержек он не зовет к антигуманности. Гуманность, по Достоевскому, есть такая нравственная ценность, без которой не устоит мир, а человек будет эволюционировать к «горилле». Это для писателя аксиома, которую он и не собирается доказывать. Так же как и необходимость одной из составляющих гуманизма — снисходительности: «Почему к человеку благородному и желающему добра — надо быть снисходительным? почему, почему — этого не разъяснишь, если вам нечем понять» [ЛН, 83, 142].
Как элемент гуманности, личностности рассматривает Достоевский любовь одного человека к другому. Не о любви мужчины и женщины здесь речь — тут возможно разное. А о любви человека к человеку. «Он никого не любит» — такая характеристика человека у Достоевского отражает безличность. Способность любить людей бескорыстно — признак личности.