Достоевский рассматривает разные виды деятельности. В частности, насильственную и ненасильственную.
Ставка только на насилие, которое в пределе есть преступление, обнажает безличность. При насилии начинают не с себя, а всегда с внешнего изменения. Не задумываются о своих способностях.
Ненасильственная деятельность опирается, как правило, не на силу вообще, а на силу духа. Достоевский рассматривает смиренческое поведение личности не как бездеятельность, а как деятельность. Через себя, через свой пример. Преобразовывают человека любовью к нему, а не ненавистью. Смиренцы Достоевского «хранят идею» преобразований через себя, в то время когда другие действуют по иным идеям. И это хранение есть тоже деятельность. Она прерывает цепную реакцию зла и может способствовать началу цепной реакции добра. Эта деятельность не менее трудна, чем через насилие. Смиренцы вынуждены много терпеть, хотя бы оттого, что их не всегда понимают. Не понимают, что их смирение, их смиренное самопожертвование есть фактически бунт, протест против иных видов деятельности.
В «Идиоте» один из героев, Птицин, размышляет о Японии: «Обиженный там будто бы идет к обидчику и говорит ему: «Ты меня обидел, за это я пришел распороть в твоих глазах свой живот» и с этими словами действительно распарывает в глазах обидчика свой живот и чувствует, должно быть, чрезвычайное удовлетворение, точно и в самом деле отомстил» [8, 148]. Согласно од: ному взгляду на деятельность, японец не отомстил своему обидчику. Отмщение — убить не себя, а обидчика. Вот если бы на своих глазах — да его живот! Согласно взгляду другому — отомстил. Он показал обидчику свою личность, подчеркнув тем самым безличность его. И он доволен этим.
И, видимо, действительно в условиях невозможности противостоять какому-либо тиранству принять смерть благороднее и «полезнее», чем убить одного-двух тиранов. «Полезнее», так как обнажаются величие человека, сила его духа, идейность. И все это невольно и долго будет стоять как укор перед тираном и как пример человечности перед оставшимися жить.
Смирение, по Достоевскому, — сила. Смирение — бунт. Но сила и бунт личности. Через себя, через свой пример. И не случайно смиренцы могут вызывать в других чувства бунта, протеста. В мемуарах Эренбурга есть место, где автор ведет речь о тяжелой жизни московских рабочих. Затем замечает: «Я прочел «Преступление и наказание», судьба Сони меня мучила. Я снова думал о казармах Хамовнического завода. Нужно все перевернуть, решительно все!»[10]. Соня Мармеладова и Хамовнический завод. Как это» далеко. И как близко. И такие чувства смиренцы Достоевского способны вызвать не только своей трудной жизнью, но и личностью.
Кроме проявления себя в практической деятельности личность проявляется через теоретическую деятельность.
Чтобы действовать, надо знать. Достоевский отводил большое место научной деятельности человека. Героев, причастных к научной работе, у писателя мало. В частности, научные статьи есть у Ивана Карамазова, около науки находится Степан Верховенский. В «Дневнике писателя», в черновиках о науке говорится много.
Научную деятельность Достоевский связывает с практической. «Про науку я скажу только, то, что, по моему убеждению, наука создается и развивается только в практической жизни, то есть рядом с практическими интересами, а не среди отвлеченного дилетантизма и отчуждения от народного начала» [1930, 13, 195], — пишет Достоевский в одной из статей 60-х годов.
Писатель не принимает узость в науке. Он, стоящий за связь науки и практики, однако, против чисто прагматического подхода к науке. Отмечает, что чисто утилитарный подход исключает исследование проблем гуманитарных, исключает широту взглядов, а тем самым и не приносит ожидаемых утилитарных результатов. «Там, где образование начиналось с техники (у нас реформа Петра), никогда не появлялось аристотелей. Напротив, замечалось необычайное суживание и скудость мысли. Там же, где начиналось с Аристотеля (renessanse, 15-е столетие), тотчас же дело сопровождалось великими техническими открытиями…» [ЛН, 83.. 312]. Эта запись в тетради отражает очень верную мысль.
Научная деятельность способствует глубокому познанию явлений, человека. Но тут Достоевский признает и ограниченность науки, считая, что наука не сможет постичь всей сложности человека и разрешить всех сложных проблем человеческого общежития. Наука, в частности, не способна «определить нравственные границы между личностями единиц и наций» [1895, 11, 24]. К тому же наука сама по себе не несет в мир нравственности. И безнравственности. Она в этом плане нейтральна. И «человек образованный — не всегда человек честный, и что наука еще не гарантирует в человеке доблести» [1895, 10, 363]. Последнее вообще-то самоочевидно. По Достоевскому, наука и нравственность независимы друг от друга.
Интересный разговор по этому поводу происходит в «Идиоте». Рассматривается вопрос, что несет наука (и промышленность) человечеству. С точки зрения рационалиста Птицина, всеобщую солидарность и равновесие интересов. Другой герой, Лебедев, приводит разные точки зрения. Первая — «слишком шумно и промыш-ленно становится в человечестве, мало спокойствия духовного» [8, 311]. Вторая — «пусть, но стук телег, подвозящих хлеб голодному человечеству, может быть, лучше спокойствия духовного» [8, 312]. Далее Лебедев высказывается сам: «Не верю я, гнусный Лебедев, телегам, подвозящим хлеб человечеству! Ибо телеги, подвозящие хлеб всему человечеству, без нравственного основания поступку, могут прехладнокровно исключить из наслаждения подвозимым значительную часть человечества, что уже и было…». И продолжает: «…уже был Мальтус, друг человечества. Но друг человечества с шаткостью нравственных оснований есть людоед человечества…» [8, 312].
Глубокая мысль Лебедева принадлежит самому автору. Сама но себе наука, само по себе производство могут далеко не всё. Они могут создать основы для процветания общества или для его краха. Процветание или крах — это зависит уже не от науки. Технократия, рационалисты — не самые лучшие предводители человечества. Не обладая нравственностью, они могут отбросить человечество далеко назад.
Эти размышления глубоки не только и не столько для времени Достоевского, сколько для настоящего времени, обнажившего необходимость нравственных начал. Во времена писателя возможности науки привести мир к краху были весьма ограничены. И, видимо, поэтому опасения Достоевского за судьбу основанного только на доводах науки мира воспринимались некоторыми как выступления против науки.
Писатель был глубоко уверен, что мысль, согласно которой наука способна разрешить все человеческие проблемы, есть временное заблуждение мысли. Человечество должно будет вернуться к нравственности, чтобы спасти себя, если не будет поздно. Отвергнув нравственность, человечество испытает много бед и невзгод. Зайдет в своем развитии в тупик. И вынуждено будет вернуться к нравственности, к чувству любви. Наука дает лишь возможность для движения человечества. Нравственность же есть поводырь при этом движении.
Размышляя о том, что Россия не менее просвещена, чем Запад, хотя наука в ней развита слабее, Достоевский писал: «Но ведь под просвещением я разумею (думаю, что и никто не может разуметь иначе), — то, что буквально уже выражается в самом слове «просвещение», т. е. свет духовный, озаряющий душу, просвещающий сердце, направляющий ум и указывающий ему дорогу в жизни» [1895, 11, 473].
Этот духовный свет и есть нравственность… Ее писатель связывает с Христом. А Христос — это религия. Теоретическая деятельность не исчерпывается научной, а включает в себя и религиозную.