Минометный огонь быстро прекратился, и до самого берега курсантов уже никто ни разу не обстрелял. Но не успели они выскочить к воде, как с противоположного высокого берега ударили пулеметы. Батальон залег, курсанты стали зарываться в песок, прятаться за кусты.
— Почему остановились? Кто приказал окапываться? — голос командира роты Коваленкова на пределе, сам в ярости — никогда таким его не видели. — Форсировать немедленно!
— Не на чем, товарищ капитан.
— А ты, Гурин, думал, немцы тебе тут переправу приготовили? Где Максимов?
— На правом фланге…
— Где пулеметы? Почему пулеметы молчат? Сейчас же выдвинуть вперед пулеметы и заткнуть немцам глотку. И — переправляться немедленно! Вон немецкие блиндажи, разбирайте их, вяжите плоты, на бревнах вплавь! Испугались воды! Живо!
— Зайцев! — крикнул Гурин. — Слышал? Давай пулемет вперед, а остальных — разбирать блиндажи! — и сам от куста к кусту побежал во второе отделение, отдал такое же приказание, потом в третье. Но тут Максимов уже опередил его, кричал визгливо:
— Разлеглись, понимаете! Кто приказал? Бревна, тащите бревна!
Гурин побежал обратно. Многие уже барахтались в воде, крутили бревна, доски, направляли их впереди себя. Гурин свернул к блиндажу, рванул дверь — не поддалась, сбить ее нечем, схватился за бревно над дверью — тоже не поддалось. Досада взяла, заметался от одного блиндажа к другому, увидел внутри скамейку, вынес, бросил ее на воду, она плюхнулась на ребро и поплыла вниз по течению. Он догнал ее, перевернул, спрятал голову за торчащую ножку, толкнул вперед, поплыл. Ноги быстро отяжелели — в сапогах не очень поплывешь. Тогда он повесил автомат на развилку ножки — освободил правую руку и стал грести ею, как веслом. Дело пошло веселее, тем более, что немцы прекратили поливать их пулеметным огнем — то ли наши сбили их, то ли они затаились. Может, подпускают поближе?.. Нет, никакого подвоха не было, благополучно перебрались на другой берег и снова — вперед.
— Вперед! Не останавливаться!
Вдали сплошным облаком поднималась пыль-то немцы поспешно отступали.
По садам и виноградникам, по красивым зеленым холмам и долинам, с холма на холм, с холма на холм, полями, огородами, почти все время бегом, не давая себе ни минуты передышки, спешили наступающие вперед и вперед.
— Во драпанули! — кричал восторженно Зайцев. — Видать, здорово наши прижали их, — и он показывал на левый фланг, откуда, не переставая, докатывалась сплошная, из-за расстояния глухая канонада.
— Держи направление, — Гурин указал ему на часовню у развилки дороги, а сам побежал к Максимову — узнать, как дела во взводе. Ребята бежали трусцой — по запыленным лицам пот катился градом, но зубы и глаза сверкали весело, в глазах отвага и радость победы.
— Товарищ старший сержант! — окликнул его кто-то.
Гурин оглянулся, увидел Харламова.
— Харламыч? Жив?
— Жив! — тот поднял автомат, не останавливаясь.
«Как мальчишка, — усмехнулся про себя Гурин. — Нарочно ведь окликнул, чтобы показать, какой он храбрый».
— Ты зачем сюда? — закричал на Гурина Максимов.
Поравнявшись с лейтенантом, Гурин сказал:
— А так, повидаться… Новости узнать.
— Нашел место и время. Храбришься?
— Нет, серьезно… Потери большие?
— Точно не знаю. Пока один ранен из третьего отделения.
Запыхавшиеся, с придыханием, они на бегу кричали друг другу, словно глухие.
— Давай дуй на свое место. В Кишиневе встретимся, — приказал Максимов.
В Кишиневе батальон занял старые, из красного кирпича, военные казармы. Повалились кто где смог — усталые, запыленные, не раздеваясь. Однако утром Гурин встал сам, до общего подъема, принялся штопать брюки, разорванные на проволоке. Зашил кое-как, стянул края дыр — кальсоны не выглядывают, и ладно. «Похожу пока, потом обменяю у старшины», — успокоил он себя.
Тянуло в город — посмотреть, каков он. Вышел за ворота, посмотрел в одну-другую сторону — тихо, вдали на перекрестке редкие прохожие торопливо переходили улицу.
К нему подошел Зайцев, потом их догнал Харламов, и они пошли по тротуару. Зеленый, тихий город. Следующая улица была оживленнее, на углу стояла крестьянская фура, запряженная парой лошадей, на ней сидел молдаванин в жилетке, в белых штанах и в лохматой папахе. Увидев солдат, он весело поманил их к себе.
— Братэ, братэ, — приговаривал он и показывал на плетеные корзины, наполненные грушами.
— Что, продаешь? Почем?