— Берите…
— А белый? — посмотрел на мать Алешка.
— А белый иссушим в сухарик и спрячем. Может, кто заболеет…
Вздохнул Алешка и признался:
— Я хочу заболеть.
— Глупый.
— Больным белый хлеб дают.
— Глупый, — повторила мать. — Этот больной нынче утром умер, вот его пай от завтрака и остался нетронутым…
Она взяла магазинный хлеб, разрезала на три части и положила Таньке, Алешке и себе.
— А ты свое уже съел, — сказала она Ваське.
— Ну и ладно, — проворчал тот сердито сквозь слезы.
— Да не «ну и ладно», а совесть надо иметь! — прикрикнула на него мать. — «Ну и ладно»!
Нагнув голову, Васька поплелся от стола.
— Куда? Вернись! — строго приказала мать. — Есть будем. Я вон в бидончике супу принесла. Спасибо — повар хороший, сознательный, сам нынче предложил. «Иди, — говорит, — супу налей себе, остался в котле, покормишь своих ребятишек».
Суп в бидончике мать приносит из больницы не впервые, и Васька подозревал, что она, как и куски, собирает его из тарелок больных. Поэтому ел он всегда этот суп с опаской, с брезгливостью. Спросить же, где она берет этот суп, стеснялся.
— А вчера? — вернувшись к столу, буркнул он матери.
— Шо вчера?
— Вчера где взяла суп?
Мать обернулась, долго удивленно смотрела на сына, не понимая, о чем он ее спрашивает.
— Как где? В больнице… Или ты думаешь — украла? Я ж помогаю на кухне — посуду мою, котлы чищу. Вот мне и нальют тарелку пополней, а я не ем, в бидончик выливаю. В котле всегда остается ложка-две, я их выбираю…
Успокоился Васька: значит, не из недоеденных больными тарелок этот суп.
— Думаешь, я воровка? — не унималась мать. — Я за этот суп работаю, кроме своей работы, еще и на кухне…
— При чем тут воровка? — проворчал Васька, не желая говорить о своих недавних подозрениях.
— Голод не тетка, прижмет — может, и воровкой станешь. Вон люди уже от голода пухнут, а вы еще слава богу. Если б не эти куски, да не этот суп, так, наверно, не так бы заговорил. Вон Ахромеевы, кажуть, побираться ходят в дальние деревни. То-то: сытый голодному не верит. Так и ты.
«Сытый», — переговаривает про себя Васька и надолго задумывается: Илья Ахромеев давно уже в школу не ходит, и говорят о них разное. Один раз Васька встретил Илью, шел тот откуда-то домой медленно, нес какой-то оклунок. Но мало ли где он был и что нес. На Васькин вопрос: «Откуда?» — ничего не ответил, только взглянул исподлобья, как на чужого, и поплелся дальше. «Больной», — подумал Васька. И в школе сказал, что Солопихин болеет. Видел, как он шел медленно-медленно, наверное, из больницы.
А теперь похоже, что не из больницы…
— Весь хлеб не ешьте, оставьте на завтра, — предупредила мать. — Я когда еще приду да и принесу ли чего, а день прожить надо… Вот если бы Вася в обед прибежал к больнице, может, еще удастся разжиться… — И посмотрела на Ваську, ожидая ответа.
Не хочется Ваське идти за супом в больницу, стыдно, и он начинает лихорадочно соображать, как отказаться, какую найти причину, чтобы не идти.
— А в школу? — спрашивает он и в душе торжествует: уроки пропускать — на это мать ни за что не согласится.
— Обед-то когда? — спокойно говорит она. — В два. Кончатся уроки, прямо из школы и приходи. Возле ворот стой, я буду выглядать тебя, — закончила она.
Поджал Васька недовольно губы: не прошел номер.
— Ну, как хочешь, — сердито сказала мать. — Для себя, что ли, я уговариваю? Для вас же. Не хочешь, сидите голодные, ждите, когда приду. Стыдишься. А мне, думаешь, не стыдно с этим бидончиком?..
— А Танька? Что она, не донесет?…
— Придумал! — воскликнула мать. — Собака какая привяжется, унюхает суп, разве ж она отобьется?
— Ладно… — выдавливает наконец из себя Васька и склоняется над тарелкой.
На другой день в школе у него все время не выходит из головы больничный суп — боится, что узнают об этом ребята и будут дразнить. Хотя редко кому из них было до смеха — всем голодно. Правда, не всем одинаково. Те, у кого отцы работали на заводе, на транспорте или на шахте, жили нормально: у них рабочие карточки, хлеба давали им по восемьсот граммов на рабочего и по четыреста граммов на иждивенца. И других продуктов перепадало поболе. А Васькина мать работала в сельской больнице, и карточка у нее сельская. Хлеба по этой карточке они на всю семью получали семьсот пятьдесят граммов. Вот и живи…
«И почему так устроено? — недоумевал Васька. — В поселке две больницы: сельская и на станции — железнодорожная. Почему бы матери не работать в железнодорожной? Такая же больница, такие же больные, а продуктовые карточки там как у рабочих. Надо же случиться так, что мать попала именно в сельскую больницу…»