Воет в трубе ветер, шумит за окном непогода, а Антанты не слышно — крепко ее разбили, теперь не очухается…
На последнем уроке рисования Васька вырвал, не пожалел, из тетради плотный лист бумаги и написал:
Заивление
Прошу принять меня в комсомол так как я хочу отомстить врагам за смерть товарища С. М. Кирова.
В. К. Гурин
Написал, скрутил в трубочку и после звонка понес старшей пионервожатой. В учительскую войти не решился, долго топтался в коридоре, ждал, когда она выйдет. Дождался, запинаясь, окликнул:
— Галина Васильевна!
Высокая, худая, в зеленой косынке, узел которой съехал с затылка на правое ухо, Ребрина взглянула на Ваську, поморщилась:
— Ну что там еще случилось?
— Я решил… Вот… Можно мне?.. — Он протянул ей свернутое в трубочку заявление.
— Это что еще за свиток? — Она брезгливо взяла двумя пальцами трубочку и стала вертеть ее. — А?
— А вы посмотрите…
Правая рука ее была занята портфелем, и она не могла раскрутить «свиток». Наконец догадалась — поставила портфель между ног на пол, растянула двумя руками Васькино прошение. Прочитала, и тонкие губы ее повело на сторону — скривила рот:
— Опять ты, Гурин, глупостями занимаешься!
— Какими глупостями? — вспыхнул Васька. — В комсомол хочу! — Глаза его широко раскрылись, он рванул заявление, скомкал, сунул в карман.
— Гурин, как ты себя ведешь?! — взвизгнула Ребрина. — Ты соображаешь, с кем разговариваешь?
— Я в райком пойду, — бросил ей Васька и повернулся уходить.
— Подожди!.. Гурин, подожди, кому сказала? Иди сюда. — Она взяла его за рукав, потянула к окну. — Ты почему себя так ведешь?
— Как?
— А вот так. Грубишь.
— Я не грублю.
— Опять! Стой, стой! Рано еще в комсомол. Сколько тебе лет?
— Четырнадцать… — Васька с лихвой округлил себе годы.
— Ну, вот. Не положено. По уставу не положено. А потом, чтобы называться комсомольцем, надо это звание заслужить.
— Как? — Васька недоверчиво взглянул на вожатую.
— А так. Учиться надо хорошо. В коротком заявлении ошибок сколько наделал. У тебя какие отметки?
— «Неудов» нема.
— Одни «удики»? И потом… Надо себя чем-то проявить… Общественной работой какой-нибудь.
— Какой?
— Ну, какой. Вот, к примеру, у нас организуется кружок воинствующих безбожников…
«Воинственных, — подумал Васька. — Это интересно: там, наверное, и стрелять будут, раз кружок воинственный».
— А что там делать? — заинтересовался.
— Скажут. Скоро рождество наступает, многие верующие родители втягивают в это дело и ребят. Наверное, некоторые пионеры христославить собираются. Свиней сейчас вон вовсю режут. Надо с этим бороться.
— С чем? — не понял Васька. — Чтоб свиней не резали?
— С религией бороться! — рассердилась Ребрина. — Чтобы ребята в церковь не ходили, не христославили… Сам, наверное, тоже христославишь?
Васька промолчал: года два назад было дело, ходил. Да и то своих только обошел: соседей самых близких, тетку Груню, бабушку… И не думал он, что это как-то с верой в бога связано. Просто красиво было — в домах у всех нарядно, в «святых» углах лампадки горели. У многих пахло вкусными пирогами, мясом, салом. Взрослые ребята со звездой ходили большой ватагой. А он вдвоем с Алешкой. Утречком рано пошли, начали с Карпа: «Пустите похристославить?» — «Заходите!» Зашли. Васька слова христославия все запомнил. С трудом, правда, потому что непонятные они какие-то, а Алешка ничего не знал, только подтягивал вслед за братом.
— Рождествотвоехристебожена-а-аш… — выпаливал Васька без передыху первую строчку.
Алешка все это время смотрел на брата, готовый помочь ему, но, не зная слов, лишь кивал головой с открытым ртом. И только в конце фразы подхватывал:
— …на-а-аш…
— Возсияймировойсветразу-у-ма… — выпаливал Васька вторую строчку и делал глубокий вдох.
— …азу-у-ма… — вторил ему Алешка и тоже вздыхал.
Одаривали кто чем: давали пирожки, конфеты, деньги. Алешка конфетам радовался, а Ваське больше нравились деньги: за них можно пугач купить или переводные картинки у тряпичника.
Карпо дал тогда Ваське двадцать копеек, Родион — тридцать медяками, а дядя Иван Глазунов, материн брат, целый рубль отвалил — большой, желтый и совсем новый, хрустел даже еще. Жалко было сгибать.