Радостное воспоминание осталось у Васьки от того рождества, не думал он, что это позорно. Все мальчишки христославят… Но Васька в последние годы уже не ходит. То трудный год был, мать не пустила, сказала: «Какое оно христославие — у всех голодно. Сидите дома, не дразните собак». А прошлой зимой Васька сам не пошел, застеснялся чего-то. Алешка один ходил. Танюшка колядовала с Карповой Клавкой. Теперь он гордо хотел сказать Ребриной, что давно бросил это дело. Но не успел, Ребрина опередила его.
— Вот видишь? — качнула она головой. — А еще в комсомол хочешь вступать. Подумай сначала как следует…
«Подумай»… Думать Ваське нечего, ему и так все ясно: не любит его почему-то Ребриха — ничего не доверяет, никуда не пускает, только и знает замечания разные делать.
Шел домой Васька сердитый, ежился от пронизывающего ветра, по замерзшим лужам не прокатывался, обходил их стороной, будто кому-то назло. Достал из кармана скомканное заявление, швырнул на дорогу. Ветер обрадовался, подхватил его и покатил, словно котенок, вдоль по улице.
«А вдруг поднимет кто да прочитает ошибки!» — спохватился Васька и пустился догонять заявление. На припорошенном снежном ледке поскользнулся, не удержался и грохнулся мягким местом на твердую кочку. Хорошо, затылком не достал дорогу — пожалуй, не поднялся бы. Встал, захромал, слезы горло заточили — не от боли, от обиды.
Увидел: заявление в кустах запуталось, — подошел, взял его (и бежать не надо было), развернул. «Ошибки нашла какие-то». Прочитал: «Заивление». Ну? Где ж тут ошибка? По ее: «Заевление»? Хм… А может, «Заявление»? И он стал изменять слово, коверкать его: «Заива… заева… заява… заява…» Это, похоже, по-украински. И все-таки, наверное, надо «заявление»…
Васька изорвал на мелкие кусочки лист, пустил обрывки по ветру.
Пришел домой, а дома вовсю идет предрождественская суета.
Мать целый день потратила, обе комнаты выбелила — и у вербованных, и у себя. Когда Васька вошел, она наводила поясок на плите, обводила рогожной щеткой огненную пасть плиты. Оглянулась на Ваську:
— Ой, ой! Не успеваю, уже мужики собираются. Скоро и квартиранты, значит, придут. Вроде трудовой поезд прокричал уже. А я думаю: «Да нет, показалось». — И сама себя стала успокаивать. — Ну, ничего, успею. Осталась одна земь, и то только в нашей комнате.
Алешка беспрерывно бубнил слова христославия. Смысл их ему был совсем непонятен, и он торопливо, чтобы не забыть, на одном выдохе, выкрикивал:
— Рождествотвоехристебоженаш… — и надолго останавливался, силясь вспомнить следующую фразу. Поводил сконфуженно глазами, пока мать не подсказывала:
— Возсияй…
Он морщился — не надо, мол, сам вспомню — и тут же вслед за матерью повторял:
— Возсияй… — и снова останавливался.
Танька хвасталась своей памятью — тараторила колядку без запинки с начала до конца:
— Я могу ее с закрытыми глазами туда и обратно, сзаду наперед прочитать.
— Да… Это для маленьких колядка, — сердился Алешка. — А большую и не знаешь.
— Нет, знаю! — И Танька затягивала нараспев:
— Большая, а дура, — оборвал ее Васька. — А еще пионерка… Тот хоть маленький, — кивнул он на братишку, — в первый класс только пошел, а ты-то?..
— Во! — удивилась Танька. — Гляньте на него! — Она сжала крепко губы и широко раскрыла глаза — изобразила крайнее удивление. — Безбожник объявился! А сам?
— Сам! — обиделся Васька. — Когда то было?..
Мать услышала спор детей, бросила работу, выпрямилась.
— Бога не трогайте, — сказала она строго. — Его никто не видел и никто не знает, есть он или нет. Может, и есть, и, может, все видит и все слышит. Кто-то ж все это сделал или как? — Она развела вокруг себя руками.
— Природа, — быстро сказал Васька.
— А природу кто придумал? А звезды? — не унималась мать.
— Звезды… Звезды — то миры, а небо — бесконечность. Вон Разумовский рассказывал же…
— А те миры и ту бесконечность тоже кому-то надо сделать? Может, за бесконечностью он и живет. Не трогайте его, раз не знаете, не берите грех на душу, не накликайте беды, ее и так у нас хватает. И Разумовский твой — рази он был там? Книжки читал, а книжки разное пишут.