— А вот из него штось растет необычное, вишь, головастый какой, — и глядела после этого на Ваську долго и задумчиво.
Танька подошла к матери, попросила:
— Ма, дай я прочитаю.
Та отдала ей листок, и Танька стала про себя читать Васькину поэму, шевеля губами и то улыбаясь, то удивляясь.
— Ну, ладно, хватит над мальчиком измываться, — сказала бабушка. — Пошутковали, и будет. Мало ли на свете Марфуток, правда, внучек? Иди умывайся, да будем завтракать. Я вот принесла творожку, сальца, по яичку вам…
— Ему ж нельзя: он же безбожник! А вдруг прохватит? — сказала Танька.
И Васька не выдержал — заплакал, убежал на улицу. Как ни звали — не пришел. Мать рассердилась было, взяла хворостину, но бабушка остановила ее:
— Не тронь. Сами мальчишку довели, а теперь еще и бить?.. Это все я, дура старая… Обиделась на стишки. Нехай отойдет чуть, я сама пойду к нему, повинюсь. А ты держи язык за зубами, — погрозила она Таньке. — Не дразни его.
Васькины огорчения из-за стихов продолжились и в школе. Когда он пришел туда, первое, что увидел, — это учеников, столпившихся возле стенгазеты. Они толкали друг друга, читали вслух, смеялись, отходили возбужденные. Никогда еще не было такого, чтобы стенгазету брали с бою. Первое чувство, которое нахлынуло на Ваську, было чувство неловкости и стыда за бабушку, но потом, когда стали подходить к нему ребята и хлопать по плечу, это чувство исчезло и появилось другое — гордость. Он видел, что ребята стали относиться к нему как-то по-другому: кто с завистью, кто заискивающе, но равнодушных не было, во всех случаях он, Васька, был в центре внимания, ребята толпились возле него, как возле приезжей знаменитости. Особенно вдохновляли Ваську девчонки: они проходили мимо него медленно, словно мимо урны с прахом, смотрели на него издали, а в их глазах-омутах были одновременно любопытство, восторг, робость и любовь.
Над всеми у стенгазеты возвышался Григорий Иванович Черман. Высокий, гордый, он читал поэму издали, через головы мелюзги. Прочитал, подумал что-то, не отходя. Васька с трепетом ждал, что он скажет, и всеми силами старался прочесть на его лице впечатление. Но лицо Чермана было непроницаемо.
Наконец Григорий Иванович оглянулся, и Васька, ловя его взгляд, улыбнулся ему издали. Григорий Иванович заметил его, качнул головой:
— А, и стихотворец здесь! Пьет нектар славы!
От прихлынувшей к лицу крови Васька не разобрал слов, но чувствовал, что говорит Григорий Иванович что-то доброе.
— Молодец! Остро и смешно. Сатира. Только вот в одном месте… Что такое опий? — спросил он.
«Неужели не знает, что это такое? — удивился Васька. — Или испытывает?..»
— Ну, этот… Когда курят, а в мундштуке желтое остается… Яд такой.
— Курят — это верно. И яд — верно. Только не тот. Табачный яд называется никотин, а опий, или опиум, — это совсем другое. Он добывается из опиумного мака. А у тебя: «Как от махорки опий». Неверно.
Застыдился Васька, готов сквозь землю провалиться, но Григорий Иванович тут же и выручил его:
— Произошло смещение образов, путаница, подмена одного образа другим. Такое встречается даже у больших поэтов. Так что не смущайся…
Взбодрился Васька — Григорий Иванович всерьез с ним говорит — «образы», «смещение образов». Такое он слышал только на уроках литературы — образы! А ведь он, если честно признаться, когда писал, как-то и не думал, чтобы в его стихе были образы. А они, оказывается, есть!
— У Лермонтова, помнишь: львица с лохматой гривой на спине? — продолжал Григорий Иванович. — А у львиц, как известно, гривы не бывает, она растет только у льва. Верно?
Васька кивнул — верно, а про себя поразился: «У Лермонтова ошибка и у меня! А ведь то — Лермонтов!..»
Подошла Ребрина, послушала разговор и, когда раздался звонок, позвала Ваську с собой. Привела в пионерскую комнату, прикрыла плотно дверь, достала из ящика стола толстую тетрадь в клеенчатой обложке, карандаш, приготовилась писать.
— Ну, рассказывай, кого видел? — спросила, нацелив острие карандаша на чистый лист тетради.
— Где? — не понял Васька.
Ребрина нетерпеливо потрясла карандашом.
— Как где? В церкви был?
— A-а… — вспомнил Васька и поморщился. — Был…
— Ну? Кого видел? Говори.
— Никого не видел.
— Как не видел? — удивилась Ребрина. — Никого-никого?
— Да нет… Тетку Маришку…
— Какую еще тетку Маришку? Что ты мне голову морочишь!
— Правда. Бабушка Симаковых, с нашей улицы… А больше никого из знакомых не встретил. Там знаете сколько народу было? Не протолкнешься.