Взамен Ришельё предложил своему верному слуге пост суперинтенданта финансов. Однако его кандидатуру ещё должен был утвердить король.
-Д’Эмери? Я такого не знаю, - якобы, заметил Людовик ХIII. – Но назначайте его скорее, ибо мне говорили, что этого места домогается некий Партичелли, известный плут и интриган. Если он получит это место, нам обоим будет очень досадно. Я не хотел бы видеть Партичелли при дворе.
-Опасаться нечего, - нашёлся кардинал. – Этот Партичелли, о котором говорит Ваше Величество, уже повешен.
-Это хорошо, - кивнул король. – Раз Вы отвечаете за этого д’Эмери, то дайте ему это место.
Забегая вперёл, скажу, что новый суперинтендант оправдал надежды Ришельё.
В частности, он добился, чтобы Лангедок перестал выплачивать врагу кардинала, герцогу де Монморанси, пенсию в 100 000 ливров. И Монморанси был не единственным из знатных вельмож Франции, которые лишились выплат из казны по подсказке кардинала. Таким образом, в Турин д’Эмери, к большому облегчению Кристины, уже больше не вернулся. Его заменил посол де ла Кур, который, в любом случае, был не так жесток и вероломен.
В середине июня ла Валетт решил отбить город Кивассо. Его силы насчитывали 6 500 человек против 14 000 у Леганеса и принца Томаса. Но как раз в то время подошла армия герцога де Лонгвиля, о которой было сказано только, что она была малочисленной. 17 июля произошло сражение: неизвестно, участвовала ли в нём армия Лонгвиля или только оказывала моральное воздействие, но испанцы отступили. После этого ла Валетт приступил к осаде города и через десять дней добился капитуляции. Но почти сразу после сражения армии разделились. Логвиль ушёл вместе с пьемонтскими генералами Пьянеццой и Вильей освобождать Салуццо, незадолго до того захваченный Маурицио, а ла Валетт остался в окрестностях Турина наблюдать за Томасом.
Узнав о том, что французы и пьемонтцы увязли на непокорном юге, Леганес внезапно совершает стремительный бросок вверх по реке По. Развязка наступила в ночь на 27 июля. Принц Кариньяно во главе армии в 10 – 13 000 человек подошёл к стенам Турина, и его сторонники в столице открыли ему ворота. На улицах шли беспорядочные бои и с бастионов стреляли в темноте по всему, что движется, в то время как жители забарикодировались в своих домах. Кристине с Филиппо д’Алье и придворными дамами, прихватив сокровищницу, пришлось бежать в цитадель.
-В одной ночной сорочке! – злорадно утверждали её враги.
Вместе с ней крепость заняли 2 000 французских солдат. Вернувшиеся Лонгвиль и ла Валет попали под обстрел солдат Томаса и их союзников испанцев. Тем временем принц Кариньяно проводил в городе чистки высокопоставленных мадамистов: сажал их в тюрьму и грабил их дворцы. Он упразднил также городской совет и назначил свой собственный, и в качестве насмешки каждый день посылал осаждённой в цитадели Кристине по одной буханке свежего хлеба. Между тем от беспорядочных обстрелов больше всего страдали самые высокие здания в городе. Так, огонь французской пушки разрушил старинную башню с часами мэрии, одно из самых любимых туринцами строений.
4 августа ла Валетт, наконец, сумел вывести регентшу из Турина, которая присоединилась к своим детям в Шамбери. По дороге ей пришлось выслушать от савойцев, встречающих её карету, много нелестного о себе.
Перед отъездом Кристина снова возвала о помощи к Ришельё:
-Защитите вместе с королём меня, брат мой, чтобы я была избавлена от страданий, которым я подвергаюсь: взамен Вы приобретёте мою вечную благодарность и славу, что спасли принцессу королевской крови…
Но сердце гордого прелата было недоступно состраданию: наоборот, он удваивал свои требования, когда чувствовал слабость просителя.
В Шамбери, несмотря на критическую ситуацию, Филиппо д’Алье продолжал устраивать празднества для савойского двора. Кроме того, Кристина и там занялась строительством, в частности, обновила фасад замковой часовни и заложила церковь иезуитов.
Между тем Томас начал переговоры с Лонгвилем, попросив руку дочери герцога для своего старшего сына. Заподозрив его в предательстве, прежние союзники отвернулись от него. Презираемый в Милане, впавший в немилость в Мадриде и игнорируемый Веной, он был вынужден переплавить награбленое в Турине серебро и чеканить собственную монету. Та же судьба ожидала серебряные вазы его покойной матери-испанки и даже его собственную крестильную купель. Вдобавок, невзирая на протесты отцов города, он присвоил собранные налоги. Хотя это вряд ли облегчило положение принца.
Вскоре Людовик ХIII оправил герцога де Лонгвиля в Германию и ла Валет остался один.