— Даже если его войска подойдут, у турок здесь большая армия и пробиться к городу ему будет трудно, — соглашался Михал, — но это воодушевит всех защитников крепости! Мы будем делать вылазки и, возможно, объединенными усилиями остановим султана!
— Хорошо бы, — кивал Кмитич, — но, черт побери, где же этот Собесский?..
Тем не менее эта история с договором епископа смутила многих и смешала карты Потоцкому. Михала Радзивилла никто не послушал. Пришлось писать еще один лист султану, в котором просить игнорировать послание от генерала и епископа. Это, в свою очередь, возмутило Мехмеда.
— Открыть огонь по городу из всех пушек! — приказал он…
20 августа огненный дождь из ядер и гранат обрушился на город, а уже после захода солнца Каменец содрогнулся от мощного взрыва: то каленое ядро упало на крышу лютеранской часовни в Старом замке. В этой часовне с мощными сводами располагался арсенал пороха. Ядро пробило черепичную крышу и подожгло порох. И вот стены, башни и окна задрожали от мощного разрыва порохового арсенала. Полетели вверх камни, кирпичи и пыль с дымом. Этот взрыв воодушевил магометян и усилил их натиск. Турки выскакивали из шанцев, полагая, что сейчас-таки легко возьмут упрямый замок. Пестрое воинство с криками «Аллах Акбар!» пошло вновь на приступ под удары барабанов и гул рожков, таща над головами лестницы. Османы решили, что рухнули стены замка, погребены защитники под их камнями, не зная, что лишь часовню уничтожил взрыв. Радостные от скорой расправы над защитниками янычары и ямаки лихорадочно забрасывали ров соломенными фашинами. В этот момент Володыевский поднял саблю, готовясь отдать приказ «огня». Но Михал решительно остановил подольского князя.
— Юрий! Не надо! Давай их к самой стене подпустим да расстреляем, как на учениях!
Это Михал вспомнил, как его Несвижский замок осаждали казаки и стрельцы Ивана Хованского. Несвижские канониры Степан и Хломада именно такой трюк и провели, дав московитам переправиться через заполненный водой ров, расстреляв пушками захватчиков уже на самом валу, с близкого расстояния.
— Добре! — согласился Володыевский.
Вот уже заполнен фашинами ров, в ярком свете от горящих мазниц, факелов и фальшфейеров турки лихорадочно устанавливают лестницы, скопившись плотной толпой под самой стеной.
— А вот теперь можно! — крикнул Михал и запалил фитили сразу двух картечниц.
— Огня! — крикнул драгунам Володыевский.
Драгуны и канониры утонули в дыму собственных мушкетов и пушек. Грянул грохот дружного залпа канониров, вновь затрещали мушкеты. Что-то кричал в дыму Володыевский… Пули и картечь с ядрами разметали, разорвали в клочья толпу янычар и ямаков. По туркам били пушки всех калибров… Со стен лили на голову осаждающим расплавленную смолу и кипяток, бросали камни и бревна… Этим главным образом занимались городские армяне и евреи, половину которых уже покосило ядрами и картечью янычар, но мужественные горожане все не уходили… В один миг под стенами замка скопились груды трупов — убитые лежали один на другом в три-четыре слоя. Защитники не на шутку испугались, что горы убитых вскоре дойдут до краев стен, и туркам не понадобятся даже лестницы… Но атака османов захлебнулась — турки бежали. Им вдогонку бросились драгуны Володыевского, сверкая в ночи острыми саблями. Драгуны довершили разгром, рубя и стреляя запертые между бастионами мелкие группки отчаянно сопротивляющихся янычар. В плен никого не брали. Здесь османское войско лишилось до тысячи своих верных воинов.
Однако большое количество турецкого войска давало возможность вводить в бой новые силы. После ночного фиаско под стенами замка интенсивность обстрела города лишь возросла. Защитники не могли ответить таким же плотным огнем, да и турецкие пушки отличались лучшей дальнобойностью. Одновременно со штурмом замка турки начали боевые действия против Польских и вновь против Русских ворот. Кмитич отбивался, но уже с трудом. Мушкетеры поредели, стволы их мушкетов накалились докрасна, двух пушкарей убило… Мальгожату Кмитич то и дело отправлял к бернардинцам в монастырь, где схоронились женщины, в частности жена Володыевского, и где для женских рук было много работы — уход за ранеными. Но непослушная девушка всякий раз возвращалась. «Или совсем одурела из-за меня, или очень храбрая», — думал с удивлением Кмитич, всякий раз глядя, как Мальгожата бесстрашно поджигает фитили гаковниц, радуясь каждому меткому выстрелу. Лицо девушки было уже серым от копоти и дыма, но она, впрочем, на это не обращала никакого внимания.