Киоре вскинула голову к окну, но на его месте был черный провал — ставни на ночь закрыли. В голове не было ни одной мысли, и только где-то в животе собирался тугой комок плохого предчувствия, как будто говоривший, что лучше и дальше врать самой себе, скрываться, душить все порывы. Она прикрыла глаза.
Доран. Ей. Нравился.
Киоре обняла себя за плечи и закусила губу. И что, что нравился? Вон, можно вернуться, соблазнить и жить дальше, поставив очередную галочку в мысленном списке. Можно выйти утром, накрасившись под больную, и признаться, что не спала всю ночь, что осознала глубокие чувства к так часто спасавшему ее мужчине, что согласна выйти замуж, и тогда они тайно проведут обряд. Афранья с ума сойдет, выслушивая романтическую историю соединения двух сердец! Только вот лучше всего было молчать и затаиться, ведь рано или поздно Доран узнаетоб истинном лице Нииры.
Она снова затравленно поглядела в сторону окна. Хотелось воздуха. Свободы. Простора! Однако выйти Киоре не решилась: кто знал, не пожелал ли Доран остудить голову на том же балконе после их разговоров. Когда-то, в самом начале обучения, Эши говорила, что лучший способ не влюбляться — отдать сердце какому-то мужчине. Тогда Киоре гордо фыркнула: ее сердце навсегда сгорело после предательства монаха. Так она и полагала.
«Это всё сон, северное наваждение. Когда я вернусь в Тоноль, оно исчезнет», — шептала она, раздеваясь. Продолжила шептать, когда залезла под одеяло и укрылась с головой.
Снилось ей, как она вышивала за пяльцами в окружении стайки детишек, радовалась спокойной жизни на одном месте, возне с карапузами и прочим хозяйственным заботам. Не раз и не два просыпалась в холодном поту Киоре, но сон-видение упорно возвращался к ней, так что она вспомнила о прихваченной с собой каким-то чудом бумажке с начертанной гадалкой руной. Достав ее, прижала к груди и, ощутив прилив колдовского тепла, наконец-то спокойно уснула.
Глава 4
Смятение. Давно забытое чувство захлестнуло с головой, когда Доран проснулся. Слабый свет утра проникал в библиотеку; ломило шею, и в чугунной голове, усугубляя состояние, вспыхивали всё новые подробности вечера. Его слова, отчаянные и пьяные. Бледное, даже суровое, девичье лицо. Его пальцы на нежной коже. Тонкая шея и манящие губы. Еще мгновение, и он бы не удержался… Но не случилось.
«Не случилось», — повторил про себя Доран с сожалением.
— Ваше сиятельство, что же вы завтрак пропускаете? — приоткрыв дверь и не заглядывая, спросила Джемма. — Высокая госпожа уж и встала, и поела, и в город пошла на ярмарку…
— Джемма, можешь принести мне еду сюда? — голова трещала от громкого голоса девушки.
— Ладно! — ответила та и ушла.
Умыться. Переодеться. В зеркале — отражение свежевыбритого старика, похожее на портрет на выцветшей фотокарточке.
— Вам и письмо пришло, ваше сиятельство!.. — раздалось откуда-то издалека.
— Спасибо, оставь в библиотеке! — крикнул он Джемме.
После завтрака, не позволяя себе задуматься хоть о чем-то постороннем, Доран принялся за дела.
В письме настоятель монастыря мягко и вежливо отказался от всех возможных личных встреч — молитвы занимают его время целиком и полностью, да и не может он опуститься до земной суеты, когда столько людей погибло насильственной смертью и рискует остаться неотмоленными, неприкаянными тенями на грешной земле. Но, если его сиятельство желают, через две недели встреча станет возможна…
Отложив письмо, он посмотрел в потолок. Никогда раньше Доран не чувствовал себя таким ослом, а теперь это состояние затянулось, преследовало его. Неудачи сели ему на хвост с того момента, когда император отдал папку с досье на его невесту. Жениться он не думал и не хотел.