— Не любишь вишню? — удивился он.
— Ненавижу всё красное и бордовое, — честно ответила она.
— Что ж, платьем занимайся сама, а о твоей безопасности мы еще поговорим.
Со стороны они, наверное, выглядели семьей, чей досуг обыден и прост до зубовного скрежета. После ужина они переместились в гостиную. Доран устроился в кресле у огромного камина, а его жена лежала на шкуре почти у самого пламени и читала какую-то книгу. Тени прыгали по ее лицу, и видел Доран в ней и Киоре, и Нииру, и Лааре — сон ли это или сумасшествие, он уже не понимал. Но легкий треск пламени, его жар, давивший на грудь, тихий шелест страниц и чужое дыхание — всё это теплом проникало в душу, щемящей грустью и жалостью, что иллюзия закончится вместе с вечером. Лишь на один вечер он имеет право вообразить, что не одинок, что есть тот, кому он дорог.
Но эти чувства, смутные мысли вытолкнули заботы — служба не отпускала и дома. Указанных в записке Киоре людей отловили и допросили. Гайэ оказался игроком, принимавшим ставки по спорам, скользким типом, не раз прошедшим и через Особое управление, и через Тайный сыск. В камере его приняли с радостью и, не стесняясь стражи, тут же завели игру в кости. На Мендоро его люди нашли много информации: сын скорняка, двадцать шесть лет, бабник, подаривший рога не одному мужу, азартный игрок, неисправимый оптимист и в некотором роде гений махинаций, самородок, дошедший до всего собственным изворотливым умом. И тем страннее было, что именно он тащил труп девушки по сточной канаве. Друзья и родственники, как один, твердили, что Астор весь последний месяц был сам не свой, горел какой-то идеей и говорил, что всё изменится. Окружающие считали, что он придумал новую аферу, а оказалось, что парень влип гораздо серьезнее…
Томис Слепыш был информатором и Тайного сыска, одним из многих в квартале нищих. Узнав, что его связали с подпольной ареной черных плащей, он отпираться не стал, но сказал, что гораздо больше поведать им мог покойный Астор Мендоро… О последнем-то он и знал больше всех: парень зачастил в квартал нищих, ходил то по лавкам местных умельцев (которые исполнят любой каприз за символическую сумму), то по улицам, тиская продажных женщин… В общем, вел себя крайне подозрительно. Томис слышал, он купил оружие, взял несколько уроков стрельбы, а еще часто зависал по тавернам, всякий раз доверительно беседуя с разными людьми. О чем, Томис не знал, но пообещал выведать.
«Уничтожим арену — прекратим убийства девушек», — Доран потер переносицу и перевел взгляд на потолок. Обыски в домах дворян не дали ничего, кроме новой вспышки недовольства Тайным сыском и очередного потока жалоб на него Паоди.
— Доран! Я не могу постоянно игнорировать жалобы на тебя, ты понимаешь? — сердился император, возвышавшийся над ним на своем троне, в котором блестел изумруд Гахта. — Еще немного, и мне придется тебя наказать! Я тебя прошу, оставь в покое хотя бы три герцогские семьи, недовольство остальных не так сильно скажется на лояльности дворян ко мне!..
— Нам нужна истина, Ваше Величество.
— Но не такой ценой! — качнул он головой. — Стань уже хитрее, мой друг.
— Вы лучше иных были знакомы с моим характером, когда назначали меня главой Тайного сыска, — напомнил он монарху.
Паоди нахмурился, сжав руки на подлокотниках.
— И я по-прежнему желал бы видеть обещанные документы по лаборатории Соренора…
— Никаких документов нет, Доран! Не существует их!
Он удержал нейтральное выражение лица — Дорану не нравились затеянные императором игры.
— И ради безопасности империи они не появятся?
— Если их нет, то и появляться нечему, — отрезал Паоди и поднялся.
Доран так разозлился и погрузился в мысли, что очнулся от мягкого прикосновения женской руки, вернувшего его в комнату с камином:
— И зачем ты мне пульс меришь?
— Ты еще болен. Лекарь велел тебе соблюдать постельный режим неделю…
— Сейчас даже смерть не заставит меня отлучиться со службы, — неудачно пошутил он, ощущая привычную усталость, домашней кошкой опустившуюся на плечи.
— Неужели в городе всё так плохо?
— Ты ничего не слышала? Ни о туманных чудовищах, ни об убийствах девушек?
— Меня мало волновали слухи. Не до них, когда собственная судьба неизвестна.
— Сколько же тебе пришлось пережить?.. — философски спросил он и поднял девушку и усадил к себе на колени, обнял легонько, а она опустила голову ему на плечо.
— Не стоит сочувствовать. Нищие, например, живут во много раз хуже, и у них нет шанса выйти за богатого герцога, — ее улыбку он ощутил кожей на шее, и руки сами опустились на талию, сжав.