— Не морщься. Откуда у меня, сироты, ходившей за скотиной, могут быть манеры? — усмехнулась она, сделав еще глоток из бутылки.
Горло дернулось, как будто она едва не подавилась. Протянув ему бутылку, снова прислонила руку к лицу, но к закуске не притронулась.
Рассказ вышел длинным. О детстве в монастыре и абсолютном одиночестве на краю света, почти у самых гор. О побеге. Она спокойно рассказывала о жути, которую пережила ребенком. Ее профиль резко выделялся на фоне темных стен, а волосы сливались с ними, как будто тьма собиралась поглотить девушку, превратить ее в призрак.
— Бежать зимой? Ты сумасшедшая, — покачал он головой, когда рассказ дошел до побега из монастыря.
— Да-да, с головой не дружу с детства, — усмехнулась Киоре, уже лежавшая поперек кровати с заброшенными за голову руками.
Подушка покоилась у нее на груди, словно могильный камень, и почти не двигалась от дыхания.
— Меня подобрала веселая вдова из эстерфарской провинции. Она была отлучена от двора за свои слишком вольные нравы. Я для нее стала чем-то средним между ожившей куклой и дочкой. Зверюшка, которую она одевала, поила и воспитывала по своей методике. Каждую ночь ее гости в масках медленно водили пальцами по краю бокалов. Звук этот нарастал, пока они не начинали целоваться. Потом уж шум становился совсем другим. Это к слову о звуках. Маленькой девочке говорили, что такая жизнь совершенно нормальна. Как ты думаешь, почему я жива? Почему я не сгнила там?
Доран слушал, иногда делая небольшие глотки вина, смотрел в потолок, также вытянувшись поперек кровати.
— Одумалась?
— Я влюбилась. Однажды домой к вдове в поисках пропитания пришел монах, который умел рисовать. Художник с пламенным взором, творец, проповедующий добро и воздаяние! Как можно было устоять? Но он одурманил меня, порвал подаренное вдовой алое платье…
Киоре запнулась, а Доран вновь вспомнил, как порывисто она отодвинула в тарелке ягоду.
— Я попыталась убить его и провалилась — меня чуть не задушили… Я надеялась, что вдова спрячет меня и спасет… А вышло… Этот художник имел связь и с вдовой. Он наплел, что я ни за что набросилась на него с ножом… Вновь пришлось бежать. В Эстефаре меня могли найти, и так я оказалась в Лотгаре, где встретила отца. Он забрал меня в хаанат. С отцом я узнала, что такое забота, что такое родительская любовь… Там я полюбила снова — молодого колдуна, что обещал взять меня в жены, когда мы с отцом вернемся из Лотгара…
Герцог вернул бутылку Киоре. Приподнявшись, она сделала добрый глоток.
— Об убийстве послов ты знаешь. Счастливый случай — меня не было дома в момент нападения. Я вернулась к трупам и поклялась, что отомщу, и вскоре случай — или сама судьба? — свел меня с Эши. Она оказалась прекрасной женщиной, научила меня многому. Поверь, не одним талантам мошенницы! И вот, наконец, я здесь, на пороге мести, плачусь тебе. Что, Доран, до сих пор считаешь, будто жизнь тебя потрепала сильнее всех в мире?
Последний вопрос заставил его и скривиться. И правда, если присмотреться, он всегда жил в тепле и достатке, не думая о спасении собственной жизни. У него были друзья, будущее, чаще всего он знал, чего хотел, и мог этого добиться.
— Всем выпадают испытания по силам, — ответил прописной истиной, потому что молчание казалось недопустимым, но эти слова повисли нелепицей в воздухе.
— Да? Но чем я их заслужила, когда была ребенком?
— Не знаю. Зато я теперь сомневаюсь…
Он приподнялся на локте, и Киоре тут же последовала его примеру.
— В чем же?
— Что ты хочешь отомстить только за убийство отца.
— Ты бываешь слишком проницательным, — она упала обратно на кровать, и перина вздрогнула даже под Дораном. — Еще я хочу отомстить тому монаху. А еще моему напарнику, которого тоже учила Эши. Он предал меня и ограбил.
— Ты сможешь их найти?
Киоре рассмеялась, дрыгая ногами. Длинная сорочка задралась, обнажив колени, но ее это ничуть не смутило.
— Они все здесь, в Тоноле!
Доран повернул голову: Киоре улыбалась, и это он видел даже в полумраке. Улыбалась торжественно, хищно, как зверь, испробовавший крови. Доран обдумывал всё услышанное, в который раз удивляясь хитросплетению судеб вокруг него. Еще он точно знал, что запутался… Насколько было легче раньше! Служба, скорбь, служба, скорбь — привычный, спокойный круг, известный до мелочей. Понятный. Лишенный страстей.
— Правильно ли я понимаю, что ты живешь только ради мести?
Настала очередь Киоре недовольно сопеть и ворочаться: видимо, он попал прямо в больную мозоль.