Он, небрежно откинувшись в плетном кресле – качалке, неотрывно смотрел, как уныло догорает за плотной завесой туч едва различимый закат. Кажется, он застыл в этой позе уже целую вечность назад. В изящной свей кисти он держал хрустальный бокал на тонкой ножке, наполненный бурой жидкостью. Держал осторожно, едва касаясь его. И хотя его рука была покрыта мелкой сеткой старческих морщин, в ней чувствовалась огромная, разрушительная сила. Его мускулистое поджарое тело словно замерло, готовясь совершить молниеносный прыжок. Он был одет в легкий отлично скроеный костюм из белого льна, выгодно подчеркивающий его прекрасный торс, черный шелковый галстук был распущен, и его концы осторожно стелились по широкой груди. На длинные ноги, обутые в черные лаковые туфли небрежно наброшен песочного цвета плед, в котором верно было очень жарко в такую духоту, но он, казалось, этого просто не замечал.
Его лицо практически скрыто за черной шляпой с широкими полями, которая вплотную была надвинута на его глаза. Он уже давно сидел вот так, окруженный абсолютной непроницаемой тишиной и безмолвием. Будто бы все живое боялось пошевелиться, дабы не нарушить его покой. Жизнь, словно бы замерла вокруг, оглушенная и затаившаяся, дожидаясь момента, когда снова можно будет воспрянуть.
А он просто сидит в глубине своей огромной роскошной террасы, увитой свежей зеленью резного плюща, плотными сетями опутавшими ее стены и покатую крышу.
Наконец он неуловимым движением едва касается тонкой своей шляпы и она, слегка порхнув в воздухе невесомо приземляется на вычищенные до блеска булыжники террасы.
Его лицо, не смотря на почтенный возраст все еще сохраняет остатки холодной надменной красоты. Четкий грациозно очерченный профиль, с тонким будто вылепленным носом, высокие скулы, квадратный волевой подбородок. Все это говорит о безудержной внутренней силе и. А глаза! Его глаза, цвета зеленоватой воды океана. Сколько же в них вековой мудрости и вековой усталости. Ничто происходящее на этом свете никогда больше не сможет их удивить, ибо видели они настолько много, что все теперь кажется им мелочным и нестоящим внимания.
Еще некоторое время, он молча вглядывается вдаль, врядли вообще замечая, что же происходит вокруг, а затем быстро разжимает пальцы, и тонкий продолговатый бокал, из которого он не отпил ни капли, прощально тренькнув моментально разбивается о холодный пол террасы.
В эту же секунду в глубине темных коридоров дома слышаться неуверенные шаги, но спустя пару секунд замирают.
– Войди, Ром – раздается его глубокий властный голос. Голос, привык больше отдавать приказания, нежели говорить.
Ром появляется в створе больших деревянных дверей. Немного медлит, а затем движется в сторону широкой дубовой лавки, стоящей рядом с оплетенными диким виноградом решеткой.
Он одет в прекрасный расшитый зелеными нитками черный камзол, высокие черные сапоги. Ярко – зеленой ядовитой волной а ним стелился длинный плащ. Тонкая шпага в сверкающих, инкрустированных драгоценными камнями ножнах и продолговатым позолоченным эфесом, мерно постукивает о голенище сапога при каждом его шаге.
– Сядь, – раскатисто звучит его чарующий голос.
Ром осторожно присаживается на самый краешек деревянной лавки, пугливо озираясь вокруг, словно боясь запачкаться и ненадолго замирает.
Какие –то неимоверно длинные секунды они просто смотрят в чернеющую даль, каждый занятый своими мыслями, а затем, когда Ром немного расслабляется, снова звучит прекрасный голос:
– Скажи мне, Ром, – в задумчивости произносит он, – скажи, неужели мир так изменился, неужели снова настают те беспокойные времена, когда наши законы перестают что-либо значить? Неужели, это снова так?
Некоторое время Ром беспомощно молчит, перебегая глазами с предмета на предмет, а затем произносит. Кажется, каждое слово дается ему с неимоверным трудом:
– Господин, я не думаю, что все так страшно. Все еще можно изменить и вернуть на круги своя. Мы ведь оба понимаем, о ком сейчас идет речь. Я хочу сказать Вам, я очень давно, безмерно давно знаю Бальтазара. Он бесконечно предан Вам, он никогда не рискнет пойти против Вашей воли, тем самым боясь вызвать Ваш гнев. Не беспокойтесь. Он одумается, придет в себя и все снова станет так, как и было раньше. Я вам это обещаю.
– Ром, – расстроено звучит его всегда бесстрастный голос, – Ром, Ром, ты ведь совсем ничего не понимаешь. Я ведь…я ведь тоже прекрасно знаю его. Еще тогда, когда он был совсем мальчиком, я твердо решил, что сделаю все для того, чтобы та уязвимая его сторона, то что делает его слабым и беззащитным, никогда не смогло вырваться наружу. Я воспитывал его во всей строгости, ведь он – тот кем, он был все эти годы. Он – демон. А эти противоречия, они страшны, они растерзают его. Эти глупые человеческие страсти, они погубят его. По истине, погубят. И мы ничего не сможем сделать, Ром. Мы совсем ничего не сможем сделать, как бы это не было печально. Я содеял все, что мог. Теперь, выбор остается за ним. А ведь я знаю, что он в конце концов выберет.