Все произошло настолько быстро, что даже сейчас я не могу восстановить четко все последовательность событий.
Роже сплюнул кровь на пол, немного отдышался и слегка пнул ногой своего лежащего ничком приятеля, который минуту назад приставал ко мне:
– Люк, эй, Люк, ты живой?
Люк издал какое-то невнятное мычание и замолк:
– Ну, ничего, отойдешь, – проговорил Роже. А затем он, неспеша, подошел к тому, мужику, что держал меня, протянул к нему руку. Я заметила, как в полутьме что – то блеснуло. Это был маленький, почти игрушечный черный пистолет. Его дуло направилось точно на лежащего навзничь Гастона.
– Как ты надоел мне, щенок. – злобно выплюнул он, – от тебя одни неприятности. Даже и не знаю, как нам решить эту проблему лучше.
Я почувствовала, как испарина покрыла мое лицо. Все происходило, словно в страшном фильме, с неудачно подобранными актерами. Мне было до смерти страшно.
А потом все произошло очень быстро. Роже взвел курок. Я думаю, он не собирался стрелять, просто хотел напугать Гастона, но тот вдруг дернулся и изо всех сил ударил Роже ногой в живот, а затем в следующую секунду оказался на ногах. Роже в приступе дикой боли согнулся пополам, а Гастона пригвоздило ударом в грудь к стене.
Роже выпрямился, морщась, резко вскинул пистолет. Его заплывшие глазки смотрели на Гастона в упор, наливаясь кровью.
Вот теперь я прекрасно понимала, что сейчас должно произойти. Я поняла, что еще мгновение и Гастон навсегда исчезнет из моей жизни. Теперь я отдавала себе отчет в том, какой он, в том, что мой отец был во всем полностью прав, но разве я могла просто стоять и смотреть, как человек, самый важный для меня в эту секунду, может больше не быть со мной. Не улыбаться своей мечтательной улыбкой, не обнимать меня… Я просто не могла позволить им это сделать.
Последнее, что я помню, как вырвалась из рук мужчины, ослабившего хватку. А потом была темнота и тупая боль в области груди. Я не знаю, вернее до сих пор не понимаю, отчего мое сердце болело больше: то ли от пули, то ли от сознания того, что мы все равно не будем больше никогда вместе. Но все было кончено.
Кристина, мы подчас делаем много ошибок, мы верим не тем, мы любим не тех. Мы отдаем себя тем, кто, возможно, этого недостоин. Но любовь, она важнее всего. За нее можно убить, за нее можно умереть. Это единственное, ради чего стоит бороться. И пусть иногда эта борьба превращается в бесконечность, но мгновения ее слаще и нежнее любого спокойствия.
Я не должна была говорить всего этого, но иначе, сказав то, что якобы должно спасти тебя, я, возможно, совершила бы непоправимую ошибку…
Мы долго молчали. Жюстин просто держала меня за руку и смотрела куда-то вдаль. Каждая из нас думала сейчас о чем-то своем. А потом я подняла глаза, заглянула в лицо Жюстин и тихо прошептала:
– Спасибо тебе…
Жюстин улыбнулась:
– Мне пора, Кристина. Мне уже пора. Я рада, что повстречала тебя. В мире очень мало таких светлых и чистых людей, как ты. Я буду скучать.
По моему лицо заструились слезы, и чем сильнее я пыталась их сдержать, тем быстрее они бежали по моим щекам. Жюстин осторожно поднялась с кровати и потянула меня к себе.
Какое-то время мы просто стояли обнявшись. А потом я почувствовала, что ее больше нет рядом. Она превратилась в воздух. Руки безжизненно упали. Я медленно подошла к окну, ноги совсем отказывались меня слушаться. Долго-долго я стояла возле открытой настежь оконной рамы и до рези в глазах всматривалась в буро-красное солнце, сонно выплывающее из-за горизонта.
Глава 14.
– Ром! – я остолбенела на пороге своей квартиры,– не ожидала вас здесь увидеть.
Слова, замирали на языке. Не зная, что сказать, я беззвучно показала рукой в сторону комнаты.
– Проходите.
Меня била едва заметная дрожь, но я старалась унять ее, приняв как можно более беззаботный вид.
Ром возвышался надо мной, казавшись намного выше своего истинного роста, и настороженно всматривался в мое лицо. Он молчал достаточно долго, просто стоя, прислонившись к дверному косяку. Чувствуя себя неуютно, я нервно теребила оборку черного легкого платья. Наконец, он нехотя отстранился от и едва слышно проговорил: