– Этому надо бы позагорать, – указал Винтер на одного несчастного. – Вынесите его на солнышко, – распорядился он.
– Господин профессор! – не выдержал Альфонс Ничейный. – На солнце сейчас минимум семьдесят градусов!
– Какая разница, друг мой! Вы в медицине ничего не смыслите, а говорите. Больше градусов – больше ультрафиолета, больному полезно. Несите его, несите! – улыбнулся он, а у меня от этой улыбочки мурашки побежали.
– Не станем мы его выносить! – уперся Альфонс. – Это чистой воды убийство!
– Тогда придется мне вас прооперировать, – ласково проворковал профессор.
– Оперируй свою бабушку и прочих предков до седьмого колена! – парировал Хопкинс.
Тут опять заявился со своей свитой капитан, то бишь беглый легионер Питмен.
– Санитары отказываются выполнять мои приказы! – тотчас сердито доложил Винтер.
– Господин капитан! – стал оправдываться Альфонс Ничейный. – Я сказал лишь, что нельзя выставлять больного на семидесятиградусную жару. Это равносильно убийству.
Капитан закурил сигарету и улыбнулся.
– Я смотрю, профессор, – обратился он к Винтеру, – персонал не разделяет ваших взглядов на методы лечения. Как мне поступить?
Надо признать, была в капитане, даже когда он злился, этакая снисходительная широта души. Из мухи слона он не делал.
Размеренный ход событий нарушил ворвавшийся в палату Турецкий Султан. Подскочил сразу ко мне и лягнул что было мочи. Почему он всегда норовит «соблюсти видимость» за мой счет?
– Чтоб вы сдохли, мерзавцы окаянные!.. Господин капитан! Эти трое пробрались к Франсуа Барре и разговаривали с ним!
– Что-о?!
Я готов был наброситься на подлого двурушника, но Одноглазый и другой инженер выхватили револьверы.
– Отставить! – одернул их капитан. – Повторите, что вы сказали!
– Только что я узнал от Квасича, что эти трое наведывались к Барре!
Ну и подлюга! Хопкинс сделался весь лилово-багровый. Дай ему волю, он перегрыз бы глотку Турецкому Султану.
– Это правда? Вы говорили с Франсуа Барре?
– Да, – кивнул Альфонс Ничейный.
– Вздернуть их! – завопил Одноглазый.
– За такие дела и повесить мало! – вторил ему Турецкий Султан.
Капитан мерил нас скучающим взглядом.
– У нас смертной казни не существует, – изрек он наконец. – Придется отправить их на стройку. В «Лохань». Вы знаете, что такое «Лохань»? – поинтересовался он чуть ли не любезным тоном. – Высохший мертвый рукав реки в скалистой впадине. Ил, уйма дохлой рыбы, змеи, пиявки, черви кишмя кишат. Ну и, естественно, это рассадник мух и москитов. Тени – ни клочка. Каждую неделю отправляем туда сотню рабочих на смену. Только оказывается, что им некого сменять. Вот что такое «Лохань». Уведите их!
Нас окружили три конвоира, а Винтер заметил на прощание:
– Не лучше ли было выставить больного на солнышко?
– Нет! – отрезал Ничейный, в ответ на что Винтер с улыбкой махнул рукой.
– Вы безумец, сударь. Никакая операция вам не поможет.
Глава шестая
1
И мы побрели под конвоем. В томительной, влажной духоте каждый вздох отдавался колющей болью в легких.
Ну и климат… совершенно убийственный!
Голова словно схвачена стальным обручем, того гляди, черепушка лопнет…
– Куда вы нас ведете? – спросил Альфонс Ничейный, заметив, что наша группа направляется не к строительству.
– В регистрационную контору при вокзале.
– У вас и такая имеется?
Что ни час, то новые новости!
– Сами увидите! Там записывают имена всех, кто отправлен на работу в «Лохань». Ведь там чего только нету – и сонная болезнь, и тиф, и малярия… Поэтому лучше взять на заметку каждого, чтобы потом случайно его не перевести куда-нибудь в другое место.
Завидная перспектива!
Мы прошли под одной так называемой террасой, которой предстояло стать насыпью. Отсюда хорошо просматривался рабочий поселок с грязными и вонючими дощатыми бараками. От каменной стены, в которую вгрызался котлован, тянуло удушливой пылью. Скудная норма прогорклой воды, свист бичей, стоны, крики, покрытые язвами тела, вонь тухлой рыбы от походной кухни, забитые негры – кожа да кости, а внизу, на берегу Конго, греются на солнце отвратительные скопища крокодилов.
Большой участок железнодорожной насыпи уже был готов. В узком месте реки берега соединял небольшой мост для поездов, а выше, у довольно солидного здания, сейчас укладывали шпалы. Должно быть, это и есть вокзал.