Позади послышался шум, кто-то бежал за нами. Турецкий Султан и Одноглазый, ухмыляясь, преградили нам путь.
– Стой! – Его большой нос крючком показался мне отвратительней обычного. – Забыли обыскать вас, субчики-голубчики!
На пару с Одноглазым они вывернули наши карманы, однако ничего предосудительного не нашли. Турецкий Султан от этого еще больше взбеленился. Схватил футляр от бинокля, который всегда болтался у Хопкинса на боку, и вытряхнул из него все сигары.
– Роскошествовать он, видите ли, сюда заявился! Подохнешь тут, как собака… Посмел на меня руку поднять!
– Замолчите, Буланже, – одернул его Одноглазый. Видать, он у них был начальством повыше Султана. – Приставить к ним двоих охранников, – приказал он конвоиру. – И чтобы глаз с них не спускали ни на минуту. Чуть что – стрелять!
– Слушаюсь, господин главный инженер.
Одноглазый с ухмыляющимся Султаном ушли, а нас конвоиры втолкнули в здание вокзала, откуда далеко разносилось хриплое, бессвязное пение. Здесь нас поджидал очередной сюрприз. Такого комфортабельного вокзала, пожалуй, даже в Оране нет: красивое, большое здание, повсюду эмалированные таблички-указатели:
и рядом с этой другая:
На каждом углу указательные надписи, чтоб не заблудиться:
Спрашивается, на кой ляд в этой занюханной дыре вокзал при несуществующей железной дороге? Безумие, да и только! На миг мне показалось, будто я утратил рассудок. Но и спутники мои застыли в полном ошеломлении.
Из рупора громкоговорителя послышался голос:
«Внимание, внимание!.. Алжирский экспресс прибывает в шестнадцать часов сорок минут к четвертой платформе… От первой платформы в семнадцать часов двадцать минут отправится поезд по маршруту Игори – Сиди-бель-Аббе – Стокгольм – Токио… Внимание, внимание! В девятнадцать часов пять минут – сцепление рисовой саке с бутылкой джина…»
Мы переглянулись.
– В жизни своей не видал – не слыхал ничего подобного! – оторопел Чурбан Хопкинс.
– Признаться, я тоже. Ни шпал, ни рельсов… И что это за расписание алкогольного движения?
Вернулся охранник.
– А ну, пошли! Раз-два.
Мы двинулись к двери, на которой было написано:
– Кто это там распевает? – полюбопытствовал я у одного из конвоиров.
– Начальник станции.
– А что за поезд отправляется?
– Экспресс на тот свет! Не задавай лишних вопросов!
«Регистрационная контора» надрызгалась, как извозчик. За столом сидел щуплый капрал, с которым мы беседовали в буфете. Выходит, он и есть начальник станции. По кабинету, пошатываясь, слонялись четверо-пятеро солдат, в одних рубашках, мокрые от пота.
– Попались, пташки-милашки! – просипел капрал. – Теперь узнаете, почем фунт лиха! – Едва кончив говорить, он сразу же запел.
– Эти пойдут в «Лохань», – пояснил конвоир.
Капрал, мурлыча себе под нос, поочередно ткнул каждого из нас пальцем в живот.
– Здесь все до единого чокнутые… – шепотом удивился Хопкинс.
Тихонько напевая, начальник станции занес наши имена в конторскую книгу, и конвоиры увели нас прочь.
…Раскаленная земля словно горела под ногами, исторгая удушливые испарения. Сумерки отвратительной маслянистой пленкой сгущались над неприветливым, выжженным краем.
Начальник станции вывалился из дверей и пополз на карачках, пытаясь подняться, но безуспешно: чуть привстав, валился снова. Это же надо так надраться, давненько я не встречал этаких бездонных бочек. И разодет – чучело чучелом – красная фуражка с золотым кантом, синяя униформа, напяленная прямо на голое тело… Жалкая, нелепая фигурка, физиономия сморщенная, как кожура лимона.
Наконец пьяница сообразил ухватиться за ограду, с трудом выпрямился и одарил присутствующих ухмылкой.
– Пять часов… десять минут… виски запаздывает… – Он взглянул на часы. – Задерживается прибытием на восемь минут…
– Прибудет, господин начальник, никуда не денется, – успокоил его охранник.
– А вы… переводите стрелки и… маневрируйте отсюда… В пять двадцать подкатит… вернее, накатит первый приступ белой горячки… В таких случаях я… открываю пальбу… – Он послал нам приветливую ухмылку, не выпуская из объятий заборный столб. – П-поз-вольте п-представиться… Тодор Василич… и какой-то там Эммануил… из Варны…
Мы зашагали прочь. Безумие словно было разлито в воздухе, раздутый огненный шар солнца тяжело опускался к краю небосвода, и жгучие лучи его длинными, острыми стрелами жалили проклятые Богом берега Конго.