Уже дважды мальчик из цветочного магазина улыбнулся ей, и оба раза его лицо покраснело, и когда он стоял за ней в очереди в пекарню на прошлой неделе, он осторожно взял ее длинную косу в руку, думая, что она этого не почувствует, но она почувствовала. Она не обернулась, но покраснела и запиналась, пока заказывала пирожные. Она ушла в спешке, воображая, что до сих пор чувствует его прикосновение к волосам и покалывание кожи на затылке от этого ощущения. Она даже не знала его имени. Она вообще не знала никаких имен.
— Что с нами не так? — требовала она ответа от матери. — Почему мы такие странные? Почему у нас нет друзей? Почему у нас нет семьи?
— Я знаю, что наша жизнь… отличается от жизни других людей. Я просто… — заикаясь, произнесла Мэб. — Дорогая, я просто не знала, как это делается. Я старалась, как могу!
— Что ты несешь? — в отчаяние выкрикнула Эсме. Вот так впервые смятение вырвалось наружу, совершенно не свойственное ее спокойной тихой натуре, и потому саму ее ошеломило. — Ты не знала как это делать? Жить?
— Да! Не знала! Мне пришлось всему учиться, после твоего рождения, Эсме. Как перейти улицу, включить кран и зажечь спичку? Как завязать шнурки на ботинках? Как пользоваться деньгами? — Она глубоко, неровно вздохнула, явно в чем‑то сомневаясь, все же решилась сказать: — И я научилась смотреть на людей не боясь, что они войдут через глаза в мое тело, надев его на себя как костюм, заткнув мое сознание в тени моей души! — Ее голос дрогнул, она была на грани истерики. Эсме смотрела на нее во все глаза, сбитая с толку только что услышанным. Она знала: что бы ни произошло и не происходит сейчас, их маленькая милая жизнь, которую она всегда знала, подходит к концу. Начиналось что‑то новое.
— Мама, о чем ты говоришь? — спросила она, уже ласковее. Она сидела на коленях, ее распущенные волосы рассыпались по полу вокруг нее и в лучах рассвета, очень напоминали кровь. В своей белой ночной рубашке она выглядела очень юной и очень хрупкой, Мэб протянула руку и сжала пальцы дочери.
— Эсме, ты не видела ничего… — начала было она нервно, но голос сорвался, она сглотнула и предприняла еще одну попытку: — Ты случайно не видела или может быть слышала… волков?
И Эсме сразу вспомнила волчью песню, непонятно откуда взявшуюся, предшествующую рассвету, и вызвавшая чувство эйфории, которое не отпускало. Даже воспоминания о той песне звучали в ней крещендо в завершении симфонии и вынуждали учащенно биться сердце. Ее глаза округлились, она кивнула.
— Сегодня утром, — сказала она. — Это меня и разбудило.
Веки Мэб затрепетали, словно она вот‑вот потеряет сознание. Она оперлась одной рукой на пол для устойчивости, тяжело дыша.
— Нет, о нет, — запричитала она. — Они нашли нас. — Она неожиданно поднялась, подошла к окну и оглядела улицу, а потом задернула шторы.
— Кто нашел нас, мама? — спросила Эсме.
Мэб развернулась к ней.
— Дорогая, я не хотела, чтобы их уродства отравили твой разум. Вот почему я никогда не рассказывала о них, о моей прежней жизни…
— Ты имеешь в виду людей, которые тебя вырастили?
— Они не люди, — резко ответила Мэб. — Они за милю могут услышать течение крови в твоих венах. Они могут учуять запах цвета твоих волос в темноте. Они охотники, Эсме, и они никогда не стареют, они никогда не умирают, и они не могут любить. Они пусты, и они порочны, как и я… Я украла тебя у них! — Руки женщины легли на ее худой живот. Они сжали его, будто вспомнили то время, когда он был круглый и наполненный жизнью. Ее голос понизился до шепота. — Четырнадцать лет назад я сбежала от них с тобой. Ты была сокровищем внутри меня. Раньше я так боялась, что они найдут нас, но я… И я уже почти поверила, что мы в безопасности.
— Думаешь… думаешь, что они нашли нас?
— У Друджи много лиц, но охотники — это всегда волки. А их глаза… их глаза всегда голубые. Бледно, бледно голубые, как у тебя.
Ошеломленная всем, что она слышала, Эсме отняла ладонь от глаза. Мэб съежилась при виде него.
— Друджи даевас! — прошипела она. — Эсме, прикрой его! Я не могу смотреть на это! Он такой же как и у нее.
— У кого?