— Я презираю твои проклятия, — сказала Эстелла, содрогнувшись, а затем, помолчав, добавила: — Восемь.
— Восемь? — Васудев усмехнулся. — Нет, я так не думаю. Не сегодня. Можешь взять пять, а можешь дать мне повеселиться.
Эстелла почувствовала, как сердце сдавило. Иногда Васудев впадал в такое раздражающее настроение, и она знала, что сейчас он начнет упираться, продолжит это делать и завтра, и на следующий день, пока наконец не повеселеет, но она никогда не знала, какую форму может принять это его «веселье». Он мог бы отдать ей еще детей, но только при условии, что они отрастят раздвоенные хвосты, или никогда не будут влюбляться, или если им всю жизнь будут сниться кошмары, от которых они будут просыпаться в холодном поту. Когда дело касалось проклятий, он был не иссякаем.
— Что у тебя на уме? — произнесла Эстелла устало.
Васудев рассмеялся и закинул свои маленькие ножки в кресло. Они все равно не доставали до земли.
— Я скажу тебе, что у меня на уме. Можешь забрать своих кашмирских сопляков… даром…
— Даром? — повторила Эстелла. Ни одна душа не доставалась ей даром. Каждый спасенный ею ребенок был выменян. В этом и состояла самая темная часть ее работы — выбирать тех, кто умрет вместо них, и у нее был постоянно меняющийся список нечестивцев. Ей было из кого выбрать. В вершине списка находился работорговец с холмов Аравалли и капитан в Калькутте, который запинал своего конюха до смерти, потому что его конь потерял подкову. Сердечный приступ, утопление, падение с лошади — вот какой конец их ждет. Эстелла всегда имела дело только с внезапными смертями, даже в тех случаях, когда нечестивцы больше всего заслуживали затяжных.
Это была должность, которую она занимала, с тех самых пор, как овдовела в молодости, и сама нашла дорогу в Ад, как Орфей из мифа. Однако, в отличие от Орфея, который прошел мимо трехголового пса и очаровал Персефону игрой на лире, у Эстеллы не было музыки под рукой, чтобы завоевать симпатию Ямы. Он не отдал ей молодого супруга, чтобы она вернулась с ним в мир живых. Вместо этого он поручил ей эту работу. Это была уродливая работа: землетрясения, наводнения, эпидемии, убийства, души всегда ускользали из ее рук, а ее обиженный демон использовал любую возможность, чтобы сделать ее еще уродливее.
— Нет, правда, — настаивал он. — Бери их просто так! Десять детей выживут, и никто из‑за этого не умрет! Все, что тебе нужно сделать, это наложить проклятие, о котором я давно мечтал. Жена политического представителя, певчая птичка, знаешь ее? Она недавно родила очередную соплячку, и крестины по этому случаю как раз сегодня вечером. Тебя пригласили? Нет? Это не должно тебя останавливать. Вот что я хочу, чтобы ты сделала…
Он рассказал ей свою идею.
Эстелла побледнела.
— Нет! — сразу же ответила она. Она была потрясена.
— Нет? Нет? Хорошо, тогда как насчет этого: я отдам тебе всех. Всех детей в этой деревне!
— Всех?..
— Все сопляки выживут! Как ты можешь сказать «нет»?
Он знал, что она не могла сказать «нет». Ей до конца жизни будут сниться кошмары из‑за этого проклятья. Васудев знал и это. И это ему ужасно нравилось. Спустя несколько мгновений тягостного молчания, Эстелла кивнула.
Васудев хихикнул, а потом, присвистнув, оставил Эстеллу один на один с ее работой. По‑прежнему бледная, она достала из кармана фляжку и выпила ежедневную дозу тоника, доставленного ей Васудевом, чтобы не сгореть, проходя через Огонь. А после она неспешно прошла через пламя. Когда спустя некоторое время она вновь появилась, то несла на руках души двух малышей, а дети постарше шли за ней, как утята. Не проронив ни слова, они посеменили за ней прочь из Ада.
А где‑то далеко в горах Кашмира спасатели, которые готовы были уже сдаться, раскопали воздушный мешок и извлекли из‑под завала живыми двадцать два ребенка.
Это было настоящим чудом.
Глава вторая
Проклятье
На британских вечеринках в Джапуре, сплетни кружились в диком вихре дыханий вперемешку с парами виски. Самой популярной темой была старая стерва. По общему мнению, она слишком долго пробыла в Индии. И Индия поглотила ее. Она говорила на местном языке, а не только на хиндустани, но и раджастхани и немного на гуджарати, и кто‑то слышал, как она на рынке торговалась на персидском. Это, в известном смысле, сближало британку с этим местом, словно она взяла Индию, положила ее к себе в рот и распробовала на вкус, подобно пальцам любовника. Это было так неприлично.
И как будто одного этого было мало, она ела манго на базаре с местными, сок стекал по ее подбородку, и как поговаривали, пила тонизирующее средство, которое ежедневно варил для нее ужасный коротышка с обожженной половиной лица. Она дотрагивалась до нищих, и кто‑то даже видел, как она несла на руках к себе домой младенцев, закутанных в лохмотья. Ходили слухи, что ее красивый фактотум*, был одним из таких младенцев, свидетельством какова жизнь на этой земле — жизнь, состоящая из спасения детей, чтобы дать им возможность вырасти.
Он всегда был рядом с ней, благородный как Раджа, и неулыбчивый как убийца, с опасным блеском в глазах. Его одежда постоянно топорщилась, намекая на ножи под ней.
По городу о нем ходило много слухов: что он может говорить с тиграми, что у него раздвоенный хвост, который он прячет в одной из штанин (левой), кто‑то утверждал, что видел, как он переходил дорогу и при этом не отбрасывал тень и что он сделает все ради старой стервы. Даже самые бесстыдные сплетники могут ненароком докопаться до истины. Он сделал бы для нее все, что угодно, и делал это много раз.
Его звали Прандживан, что означало «жизнь». Эстелла дала ему и то, и другое: имя и жизнь. Она вынесла его из Огня на руках, когда он был маленьким коричневым ребенком, слишком маленьким, чтобы идти за ней на своих ногах. Он один знал все ее секреты, и кроме домашних обязанностей на него возлагалась обязанность шпионить для нее. Он рассылал свою тень по всей стране, она научила его, когда он был еще ребенком, и вел подробные списки нечестивцев. Он помогал Эстелле решать, кто умрет, чтобы дети могли жить. И когда она выходила из Ада каждый день через люк в тени огромного дерева, он ждал ее там с рикшами, готовыми забрать ее домой.
В день землетрясения, стоило ей только появиться при свете дня, он понял — что‑то не так.
— Что случилось, Мемсахиб? — спросил он.
— Отведи меня в резиденцию политического представителя, — тихо произнесла она. Он исполнил ее просьбу.
Джайпур был королевством Раджпут, управляемым воинствующими принцами. Он не был частью Британской Империи. Здесь не было и официальных губернаторов или магистратов, только политический представитель — бывший усатый кавалерист, чья военная карьера подошла к концу, когда он потерял руку в пасти тигрицы в Гималаях. Теперь ему приходилось держать поводья в зубах, когда он охотился на шакала с местными принцами, что было одной из его основных обязанностей. Но за свою службу его вознаградили дворцом‑усадьбой и небольшой армией слуг. Он даже держал кальян‑бурду, чтобы разжечь трубку.