Казак Лобанов, бок о бок провоевавший с Варагушиным всю германскую войну, одностаничник и сосед Ефрема Гаврилыча, удивился необычайной строгости командира и дорогой ворчал:
— Взводные, по-твоему, дураки у тебя… У взводных твоих голова для шапки, видно, излажена…
— Позвать отделенного Пальчикова! — крикнул Лобанов еще в воротах двора.
— Мишуха! Мишка! — закричало несколько голосов разом.
Из конюшни вышел молодой партизан.
— Чего орешь, батя? — спросил он взводного.
— Как стоишь? Как отвечаешь? — неожиданно закричал не остывший еще от обиды Лобанов, но потом махнул рукой, глядя на растерянное лицо молодого партизана. — Вот что, Мишка! Твое отделение, как самое боевое, ну, там и прочее… Смотри чтоб в оба! Чтоб заяц не проскочил! Гордей Мироныч с беляком вернуться должен. Ежели чего — морду искровеню, не посмотрю, что ты зятек мне.
— А баня как? Все отделение в баню собралось. Наш черед париться… Мужики веники раздобыли. Вошь обседлала — спасу нет. Рубаху тряхнешь над каменкой — лопаются, как гранаты… — начал было отделенный, но взглянул на взводного и направился на двор тетки Феклы, где слышались веселые мужские голоса и смех.
Алешу точно сдуло с полатей, где они лежали с Никодимом.
— Товарищ Пальчиков!.. Ефрем Гаврилыч… Андрей Иваныч… — заспешил Алеша, — мне разрешите… пожалуйста!.. Ну что вам стоит!..
Отделенный производил расчет людей на два полевых караула.
— Товарищ отделенный! — не отставал Алеша.
— Медведев! — позвал Пальчиков. — И где он, черт культяпый!..
Оказалось, что страдающий ревматизмом шестидесятилетний партизан Савел Медведев успел-таки уйти в баню.
Пальчиков повернулся к Алеше:
— Одевайсь!
Алеша быстро вскочил на полати, схватил валенки и полушубок…
Никодим вышел проводить друга и предложил Алеше свою шашку:
— Возьми, я не жалею…
Алеша нацепил шашку.
Все было таинственно и необычно: и как шли молча, и как расходились в тайге. Даже скрип снега под ногами воспринимался по-иному. Алеше казалось — словно точили узкие длинные ножи нож о нож.
Белозерову выпал черед стоять в третьей смене. Четыре часа Алеша волновался, ожидая выхода на пост. Густой кедровник. Маленькая полянка в тайге. Засыпанная снегом пихта. Шепот разводящего. И вот Алеша один, совершенно один…
Над головой бесшумно пролетела белая полярная сова и с силой шарахнулась в сторону; лицо часового обдало ветром. Сердце Алеши плеснулось, как крупная рыба.
Луна ушла за гребень. Стволы пихт враждебно насторожились. Тени ползли меж мертвых деревьев. Фосфорические огоньки перебегали с места на место.
«Волки или кристаллы снега?.. Конечно, волки!»
Алеша невольно отодвинулся в глубь кедровника. Мутноватая темь подступила к самым ресницам.
— Хорошо бы вслух сказать одно только слово, чтоб отпугнуть их… Скажу, скажу, скажу… — все громче и громче шептал Алеша. — Дернул черт вызваться! А все тщеславие… Ну и пусть бы… Хорошо Никодиму храбриться в деревне, на полатях…
Влево от него, как показалось ему, мелькнула тень.
«Гаркуновец!»
Алеша покосил глазом влево — тень подвинулась тоже влево, Алеша вскинул винтовку, и тень разом шарахнулась.
«Выстрелю!»
Но кругом было тихо. Ни огоньков, ни тени. Алеша опустил винтовку. Попытался думать об отце, но не мог. Тени — теперь уже их появилось несколько — ожили и поползли к нему со всех сторон.
— Хоть бы свет скорей! — не выдержал Алеша, сказал вслух.
От напряженного ожидания в ушах стоял звон, кровь толчками била в виски. Глаза Алеши были расширены, а зубы стучали так, что он не мог удержать их.
Казалось, никогда-никогда не придут сменить его. От напряжения Алеша устал, шея, плечи, ноги ныли, точно он был изломан на дыбе. Но вскоре боль и страх притупились, сменились безразличием, сонливой вялостью. Пугающие тени исчезли. Засунутые в рукава полушубка, руки приятно согрелись. Прижатая к стволу спина нежилась, отдыхала. Звезды то пропадали из глаз, то вновь возникали. Шум в ушах исчез, зубы перестали выбивать дробь.
Гордей Корнев знал, как опасно возвращаться через линию своих часовых: ночная тьма делает человека мнительным. Он шел с нарочитой шумливостью, окриками подгоняя пленника. И все-таки на часового наскочил носом к носу.
Алеша, задремавший на посту, выскочил из-за ствола пихты так стремительно и так испуганно крикнул: «С-с-той!», что не только у белогвардейца, но и у Гордея Корнева вздрогнуло сердце.