Он прошел мимо Никодима, едва взглянув на него из-под пушистых ресниц черными, презрительно сощуренными глазками. Никодима охватила такая дрожь при виде самодовольного лица и нахально вздернутого носика музыканта, что он с трудом удержался, чтобы не толкнуть его плечом в грудь.
Мальчишка встал с краю и приложил серебряную трубку к губам. Никодим повернулся и, не оглядываясь, пошел из двора, волоча саночки.
«Задавака! Один на один набил бы я тебе морду! Надвое бы переломил и увозил бы всю твою сряду!»
А трубы уже издевательски звенели медными голосами вслед Никодиму.
Мальчик пошел на противоположную окраину деревни, решив, как наказывал ему Ефрем Гаврилыч, высмотреть охранение противника с тыла и разведать, что за стрельба была в этом конце ночью.
Не прошел он и квартала, как мимо на взмыленной лошади пронесся кавалерист. Всадник с маху остановил лошадь во дворе лавочника и спешился у коновязи. В глубине, над резным крыльцом большого дома, на казацкой пике бело-голубой флаг.
«Штаб», — решил Никодим.
У открытых ворот рубленая, потемневшая от времени лавка. Никодим прочел вывеску:
«Торговля красным и бакалей,
А также и прочим
Аристарха Иваныча Гольцева».
Обитые железом двери лавки были заперты большим ржавым замком, а у единственного решетчатого окошечка часовой с шашкой наголо. На широком дворе — заседланные лошади. У отдельной, волнообразно изгрызенной коновязи — соловый конь офицера.
Никодиму очень хотелось зайти во двор, но он боялся часового. «Подожду до обеда, а там попробую», — и мальчик вприпрыжку побежал дальше.
У околицы деревни ему попался обоз из восьми подвод. На дровнях, в плетеных коробах, сидели раненые колчаковцы с забинтованными головами, с руками на перевязях.
«Жариковская работа!» — обрадовался Никодим.
Задняя подвода отстала от других. Никодим пропустил ее и, прихватившись веревочкой за перекладину дровнишек, сел на саночки. Подводы повернули к штабу. Мальчик вместе с ними въехал во двор.
Промерзшие мужики-подводчики и раненые колчаковцы пошли в дом. Никодим проскользнул в двери. В полутемной передней штаба было так накурено, что в облаках дыма люди маячили, как в густом тумане.
Никодим прижался в угол, снял рукавички, сунул их за пазуху и стал тереть руки.
«Ежели чего, скажу: «Погреться зашла с морозу…»
Из разговоров возчиков Никодим понял, что они уже второй раз вернулись.
— Проезду по дорогам нет… Куда ни сунься — партизаны…
«Андрей Иваныч орудует!» — ликовал Никодим.
По тону мужиков мальчик чувствовал, что они нисколько не огорчены, что, может быть, привирают даже немного, но ему было радостно, что партизаны всюду…
Дверь из штаба отворилась, и на пороге Никодим увидел румяного, усатого офицера, встреченного им на улице. Мужики и раненые колчаковцы поднялись, но офицер ласково замахал рукой.
— Сидите, сидите, братцы! — приятным голосом остановил он их.
Никодим тоже сел и плотно прижался в угол.
Из раскрытой двери широким потоком бил свет. Сизые слоистые облака табачного дыма колыхались, обволакивали фигуру офицера.
— Придется, братцы, — обращаясь и к раненым и к мужикам, заговорил офицер, — поездку отложить на денек. Завтра утром вахмистр Грызлов с полусотней и пулеметом очистит путь от разбойников.
Кровь прилила к лицу мальчика.
— Сам ты разбойник, котовья морда… — прошептал он.
— А теперь идите, братцы, и отдыхайте, до завтра… — все так же ласково закончил офицер. — Басаргин! — крикнул он совсем другим голосом.
Из соседней комнатушки открылась дверь, и на пороге появился огромный седобородый казак.
— Честь имею явиться, господин сотник! — точно с печки упав, выкрикнул он.
Никодим узнал в нем одного из карателей, приезжавших к ним на заимку, в которых он стрелял через окно.
— Привести пленных в кабинет к господину есаулу!
— Слушаюсь, господин сотник! — еще громче рявкнул Басаргин и шагнул в толпу раненых и подводчиков.
Никодиму очень хотелось остаться в передней штаба, но больше половины мужиков и колчаковцев вышли. Он поднялся из своего угла и шмыгнул к двери. На дворе уперся в саночки руками, разогнался, вскочил на сиденье и прокатился мимо часового.
«Пойду! Теперь пойду! — твердо решил он, но фраза офицера о пленных не выходила у него из головы. — Одним глазком взгляну…»