Время до полудня Алеша решил использовать на расспросы пленного прапорщика об отряде полковника Елазича, о его офицерах, на выучку манерам прапора.
— Эх, не седые бы виски и не знай бы гаркуновцы меня в лицо — разыграл бы я рольку!.. А что, если рискнуть? — загорелся Жариков. — Волоса и подкрасить можно…
— Нет уж! Нет уж, Андрей Иваныч! — испугался Алеша. — Да что вы! Да вам и одежда его на полплеча не полезет… А мне — вот увидите!..
Варагушин приказал привести прапорщика к Жарикову и Алеше в штаб, а сам пошел отдать распоряжение о подготовке к встрече гаркуновцев в ущелье перед въездом в Чесноковку.
В сумах прапорщика Палагинского были не только запасное белье и принадлежности туалета — от набора щеток и щеточек до одеколона и карандаша для бровей, — но даже и две бутылки шампанского: прапорщик готовился отпраздновать с товарищами и ускоренный выпуск и свое первое боевое крещение.
Одевали Алешу в штабе Жариков и взводный Кирилл Лобанов. Андрей Иваныч, работавший когда-то в молодости театральным парикмахером, ловкий и быстрый, пробрил на кудрявой голове Алеши узкий, ровный пробор до самого затылка. Вылил на волосы полфлакона одеколона и причесал щеткой.
Тонкое, хрустящее белье приятно холодило тело. Талию Алеши затянули в «рюмку» снятым с прапорщика корсетом. Зашнуровывал корсет Кирилл Лобанов. К делу своему он отнесся так серьезно, что Алеша едва дышал.
— Вот это седловка — пальца не подтачаешь!..
На Алешу надели темно-синие галифе с узким красным кантом, как струйка крови, просочившаяся от бедер до мягких голенищ шевровых сапог.
Сапоги вычистили кремом, шпоры протерли суконкой. Коричневый английский френч с новенькими золотыми погонами на плечах Алеша надел сам. Пуговицы застегивал медленно и серьезно. В офицерском френче он почувствовал себя смущенным. И в то же время форма офицера так шла тоненькому, гибкому Алеше. Он это чувствовал. Чувствовал, что он нравится сейчас и Андрею Иванычу, и взводному Лобанову.
Заломив каракулевую папаху, Алеша прошел по избе, слегка подрагивая плечами. Следом за ним серебряной ниткой тянулся малиновый звон шпор. Потом Алеша остановился, звякнул шпорами, взял под козырек и вытянулся перед Жариковым, как молодой дубок:
— Господин есаул, честь имею представиться: прапорщик Палагинский с предписанием от полковника Елазича.
— Как новый гривенник! — одобрил Кирилл Лобанов.
Алеша надел подбитую мехом шинель, нацепил наган, шашку и вышел. Он решил сбегать в избу тетки Феклы и навестить Никодима, оправившегося от побоев колчаковцев.
Никодим не узнал Алешу и взглянул на него с такой злобой, что у Алеши кольнуло сердце.
— Никушка! Да ведь это же я… я… Ника!.. — Алеша не мог удержаться от смеха.
— Убью гада ползучего! — узнав Алешу, налетел на него Никодим и выхватил из ножен казацкую шашку.
Алеша тоже схватился за шашку.
— А ну, давай! Давай! — И они звонко скрестили клинки.
— Рубани! Чья сталь крепче! — закричал Никодим и подставил свой клинок под удар.
Алеша размахнулся и тюкнул. Ребята поспешно наклонили головы, и Никодим ликующе запрыгал.
— Дрянь! Дрянь супротив моей!.. — Избитое лицо мальчика в оранжево-желтых и фиолетово-черных кровоподтеках радостно засветилось.
Алеша вложил шашку в ножны, подбежал к Никодиму, схватил его и зашептал порывисто:
— Прощай, дружище! Прощай!.. Никому не говори… я не вернусь.
— Как «не вернусь»?! — Никодим высвободился из рук Алеши. — Как «не вер-нусь»?! — повторил он, и изуродованное лицо его окаменело.
Алеша схватил Никодима за плечи и потащил его к телятнику, где жил пестун Бобошка.
— Только никому! Дай слово, что никому!.. Поклянись!
— Вот провалиться мне — никому, Алексей!..
Алеша подтащил Никодима к углу избушки и, захлебываясь, зашептал что-то ему на ухо. Потом, звеня шпорами, забежал в телятник, схватил пестуна за голову, на мгновение прижался к нему щекой и выбежал.
— Гордею Миронычу поклонись… Скажи, чтоб простил меня и не поминал лихом, — крикнул Алеша Никодиму.
У ворот он попросил друга не провожать его до штаба. Алеша пошел было с Лобановым, но потом вернулся к Никодиму и поцеловал его в распухшие губы. Целуя Никодима, он почувствовал, что мальчик плачет, и сам с трудом удержался от рыданий.
Глава LIV
В полдень выехали. Алеша на гнедой, тонкой, длинноногой кобыле прапорщика, раскольник Кузьма Проскаков на партизанском сером маштаке и взводный Кирилл Лобанов на вороной белоногой красавице кобыле, приведенной Гордеем Корневым из города в отряд. Кобылу эту берегли, как бриллиант, за непревзойденную ее резвость. Про любимую лошадь отряда партизаны говорили, что «у нее тело шелковое, а жилы — проволока».