В шепоте вахмистра Алеша уловил обрывки фраз:
— …серая лошадь… Проскакав… тавро…
И молниеносно понял все: тяжелый серый мерин, на котором, по недосмотру, партизаны отправили Кузьму Проскакова (оставив в отряде его резвого серого, известного на Алтае коня), был одним из отбитых на корневской заимке.
Нависла мучительная тишина. Недоброе значение тишины этой — Алеша чувствовал — поняли не только он, но и все окружающие.
— Господа! — словно воспользовавшись случайной остановкой Песецкого, неожиданно заговорил Алеша. — Первый тост разрешите сказать мне…
Коротконогий вахмистр замолк, нервно переступая с ноги на ногу. Есаул Гаркунов стал пристально смотреть на Алешу блестящими от выпитой медовухи черными глазами.
— Мое сегодняшнее боевое крещение было неожиданным… — Голос Алеши был ровен. — Мы с Кузьмою Проскаковым нарвались на разъезд бандитов в семь человек. После первого же залпа под Проскаковым убило лошадь. Я бросился в гущу и застрелил из нагана двух… Оглушенная выстрелом серая лошадь одного из убитых кинулась мне навстречу. Я успел схватить ее за повод. Кузьма вскочил в седло, и мы понеслись… Скачка была, господа!.. — Алеша взмахнул рукой.
Раскрасневшаяся, помолодевшая, похожая на гимназистку Вера Петровна восхищенно улыбалась. Песецкий шепнул что-то на ухо врачу. Пришкин посмотрел на женщину и тоже улыбнулся.
— Моя кобыла призовая, а серый маштак попал Кузьме — хоть вскачь, хоть плачь… Проскакова зарубили почти что под деревней, а я ушел, застрелив еще… — Алеша хотел было сказать: одного, но как-то само выговорилось: — двух…
Вера Петровна подняла над головой стопку и восторженно крикнула:
— Юному Парису — ура!..
— Ура! — подхватили офицеры.
Оркестр грянул здравицу.
Вахмистр Грызлов переминался с ноги на ногу и растерянно моргал выпуклыми глазами. Алеша налил полный стакан медовухи и протянул Грызлову.
— У нас в отряде вахмистры не пьют, а пробуют: попробуйте, Грызлов! — засмеялся Алеша. — Выпейте за здоровье друга есаула — полковника Елазича…
Вахмистр бережно взял в трясущиеся руки стакан, одним духом выпил его и с запозданием крикнул тоненьким голосом:
— Ур-ра!..
Все громко рассмеялись. Захихикал и сам Грызлов. Потом вахмистр, как истый пьяница, отломил корочку хлеба и не съел, а только понюхал ее.
А еще через полчаса у пирующих наступил тот момент, когда уже не говорили, а кричали, словно люди были на разных берегах реки, целовались, бурно спорили. Вера Петровна упрашивала Алешу спеть что-нибудь лирическое… И вдруг поднялась сама, откинула голову с тяжелой русой косой и запела сильным, грудным контральто:
Есаул Гаркунов, не обращая внимания на пение, клялся, что он завтра же в Чесноковке вырвет у полковника Елазича карточный долг или испортит ему рыжие бачки…
Вера Петровна пела с закрытыми глазами, не слыша и не видя никого. Густые темные ресницы ярко оттеняли побледневшее лицо женщины.
— Господа! Я приглашаю вас завтра на скромный английский завтрак в Чесноковке! — старался перекричать Веру Петровну есаул.
Артиллерист Огородов подвинул к себе графин с медовухой, расстегнул френч, взял в руки голову поросенка и добывал из черепа клейкий розоватый мозг. Глаза капитана мученически покраснели. Время от времени он отрывался от своего занятия, взглядывал то на поющую Веру Петровну, то на есаула, то на военного врача и вновь склонялся к тарелке.
Алеша, как ни воздерживался, как ни лил медовуху под стол, все же вынужден был выпить на брудершафт с Верой Петровной полный стакан и поцеловать ее в липкие, сладкие губы. Он чувствовал, что сильно захмелел, что ноги и руки плохо слушаются и, чтобы заставить их сделать движение, нужно напрягать всю силу воли.
Щупленький, бесцветный, с белыми ресницами, врач Пришкин на спор с есаулом пытался отвлечь капитана Огородова от поросенка и медовухи и вызвать его на разговор, но артиллерист только мычал да обтирал засаленные, мокрые усы.
Один тамада Песецкий, хотя и пил наравне со всеми, был совершенно трезв, и только свекольно-румяное лицо его багровело. Он подозвал вестового Мишку и шепнул ему что-то. Через минуту оркестр грянул лезгинку, и на середину горницы с обнаженным кинжалом, на носках сафьяновых сапожек выбежал мальчишка, музыкант и плясун, в белой папахе и малиновой черкеске.