Дорога петляла, огибала промоины, шла в распадках между сопок; горные реки стремительно свергались по своим каменистым ложам. По временам поезд шел вдоль такой горной реки, следуя ее изгибам, тогда холодная пенящаяся вода доносила снизу до разгоряченного лица прохладное дыхание. Дальний Восток сопровождал горными своими цепями, долинами с жесткой травой, водоразделами рек, и казалось, что не сотня тяжелых вагонов следует за паровозом, а летит пассажирский поезд. Обжигало и слепило глаза белое пламя открываемой топки, и все дрожало, напрягалось и несло вперед могучую машину.
На четыре часа раньше срока привел Грузинов к конечному пункту поезд. Его ждали. Играл оркестр. На кумачовых полотнищах были написаны имена машинистов и смазчиков, участников рейса. С жезлами на промежуточных станциях передавали на паровоз букеты цветов…
— Ну, думаю, будет полезен для тебя этот пробег, — сказал Грузинов позднее. — Войдешь в дело, узнаешь, за что мы боремся. Раньше я бы на транспорт идти тебе никак не посоветовал. Было это дело самым отсталым делом в стране… тут инструкций одних, да правил эксплуатации, да ревизоров, да чиновников — утонешь. А теперь мы здесь, на Дальнем Востоке, за восемь тысяч километров от Москвы, только первую пробу делаем, а вот погоним с этим паровозом поезд до самой Москвы, покажем, что́ при хорошем уходе может дать паровоз, сломаем старые нормы и правила. Дух в человеке другой, а отсюда и смелость. Отца увидишь — скажи: шурует еще Грузинов. Все пути стали главными, а запасные и тупики отменили…
И длинная худая рука долго еще махала на прощание фуражкой. Уже ускорял поезд ход на восток. Алеша стоял у окна вагона. Пожелтел и готовился к осени мелкий дубовый подлесок. Скоро задуют ветры с севера, и короткое лето останется далеко позади. Не выйти уже бродяжить, чтобы встретить перелеты птиц, с гоготом и хлопаньем крыльев приносящих весну. Всеми помыслами, всеми соками жизни, которые впитал в себя с детских лет, он любил этот край. Далекие хребты, похожие на хребты Сихотэ-Алиня, знакомый бурелом тайги, однорукие березы на каменистой почве — все проносилось назад, с каждым километром приближая к Амуру…
Печальная по-вечернему тайга бежала за окном. Три домика стояли среди леса на сопке. В двух уже горел свет, один был темен и пуст. Он напомнил ему дом отца над рекой, сырой вечер весны, когда отрывали они доски с заколоченных окон, и как дом этот ожил и наполнился теплом, и как в него вернулась Аниська… Счастье и грусть — всего было понемногу на душе в этот час, но все же больше всего было счастья. Почти ощутимо лежало оно в груди: двигаться, жить, любить, отдать все силы родному краю…
…Он рано проснулся: на рассвете должна была пройти та знакомая станция, куда привез его в свое время Дементьев. Он вышел в коридор и встал у окна. Желтели березы, смуглые отсветы ложились в вагон. И вот прошла она, эта маленькая станция, некогда забайкальский глухой полустанок. Она была началом его вступления в жизнь, откуда только простирался главный путь… может быть, уже через полгода остановится у ее водокачки Грузинов, чтобы набрать воду для своего паровоза, с которым поведет поезд до самой Москвы.
XVI
Острова на реке зарыжели бурой травой. Стремительно, не останавливаясь, летели птичьи стаи на юг. Было среди птиц беспокойство, предвещавшее раннюю зиму. Осенняя кета уже кончала свой ход. Последние рыбины разделывались и вялились на вешалах. Берег был покрыт чешуей. Собаки сидели возле женщин и слизывали с земли рыбью кровь. Их тощие бока были поджаты. Утки цепочкой тянули над рекой. Лес на правом берегу стоял в воде. Амур разлился, как обычно осенью. Дальние сопки белели по утрам, потом становились опаловыми, — это значило, что на вершинах уже держится иней.
Под вечер Аниська услышала, как летят гуси. Высоко в небе острым треугольником, с вожатым впереди, летели они на юг, и одинокое перо, крутясь в воздухе, упало к ее ногам. Она подняла это нежное перо, как бы сброшенное ей на прощание. Бледно-зеленое небо стыло. Красные, как драконы или рыбы из южных морей, неподвижно лежали на нем облака. Солнце садилось в Амур. Рыжеватый его глянец был чешуйчат от воронок быстрин. Она вспомнила вечер в доме Прямикова, заменившего ей отца, большого золотистого сазана, которого волочил он под жабры, уху в котелке… Но лето было позади, и начиналась осень. Нужно было выбрать теперь подходящее место для новой школы, чтобы она видна была далеко с реки.