— Вы, Наташенька, не спите? — спросила она. — Ох, стали вы мне ро́дной, как наместо сестры. — Ее большие глаза с грустью и нежностью смотрели на нее. — Пришло нам время расстаться, — сказала она. — Решила я остаться в Кадиевке. Негоже мне от родного дерева далеко отрываться. Все шахтерские жены тут, и я тут останусь. Сейчас женщина и в шахте рядом с мужчиной работает. Надо кому-то ушедших заменять. А вы, Наташенька, пробирайтесь до вашего дяди, теперь недалёко осталось. Може, мама ваша к нему подалась, дай вам бог ее встретить. — Она сидела рядом с ней на постели, запахивая кофту на груди. — А я еще такую думку имею… вам одной скажу, как сестре. Есть у меня надежда человека одного повидать… может, сведет еще доля. Только далеко он в степи, на трудное дело ушел.
Она не вытерла выпавшей вдруг и покатившейся по щеке слезы. Наташа не ответила ей. Словно отрывался большой необходимый кусок ее жизни… она снова оставалась одна в степной безвестности. За два с половиной месяца все было поровну разделено между ними.
— Как я теперь буду жить без вас, Феня? — сказала она горько.
— Не говорите, — уже не вытирая обильных слез, ответила та, — не говорите, Наташенька… и мне не легко, не думайте. Но так надо. Мне сейчас в шахты не уйти — в лицо себе плюнуть потом, когда люди с победой вернутся… а ты что же сделала для войны, что ты — хворая или силы дано тебе не было?
— Я понимаю, — сказала Наташа. — Я тоже часто думаю об одном человеке, — призналась она, — хотя встреча наша была случайная…
— А если вспоминаете, то встретите, — сказала Феня убежденно. — Надо очень надеяться, тогда сбывается, как хочет человек.
Они вдосталь наговорились в этот ночной час.
— Только не потерять бы нам друг друга, — говорила Феня озабоченно, — только бы весточку от вас хоть раз в месяц, хоть раз в три месяца иметь. А как война кончится, я к вам приеду… где бы вы ни были — приеду, если только позовете.
Икряников устроил Наташу в эшелон с заводским оборудованием. От Новошахтинска до казачьей станицы, где жил брат Икряникова, можно было добраться на попутной машине. На Дону уже строили укрепления. Эшелон стоял на запасном пути — десятки наглухо закрытых вагонов с дорогими станками, и только в двух теплушках ехали сопровождавшие эшелон заводские рабочие. Феня проводила ее. Шел дождь, и ветер носил косые его полосы между путями.
— Вы же пишите, Наташенька, — говорила Феня снизу. Ветер вздувал дождь, и ее красивое лицо было мокро. — Прямо на Кадиевку, до востребования пишите.
И Наташа в десятый раз отвечала:
— Напишу обязательно, — думая совсем о другом… Немцы были близко. Могла и Кадиевку захлестнуть война: успеет ли тогда уйти эта женщина, которую наверняка не пожалеют немцы?
Она перегнулась и позвала ее ближе, чтобы их не услышали.
— Слушайте, Феня, в случае чего, в Зимовниках моего дядю разыщите. Я его предупрежу. Он вам и поможет, и устроит вас…
Та понимающе кивнула головой. И вот уже уходил эшелон, и Феня, наклонившись от ветра, шла следом за ним меж путей, все отставая, и кивая, и махая рукой, пока не перекинуло поезд на соседний путь.
Только на шестой день Наташа добралась до казачьей станицы. Осень в этом году как будто запоздала прийти сюда, на Дон. Еще грело солнце, и рыжеватая степь оттаивала к полудню от утренних заморозков. Еще не все облетели в станицах деревья и мягко теплели желтизной. И побеленные хаты, и зрелый мир осени — все готовилось в эту пору к зиме, которая могла быть сытой и доброй… Но шла холодная и лютая зима войны. Уже копали противотанковые рвы и окопы, и жесткая безрадостная земля холодно рыжела. На опустевшей улице станицы не было ни одного человека. Только дед сидел на бревнышках возле околицы, словно выйдя погреться на октябрьском солнце.
Хата Икряникова была крайняя от балочки, по дну которой протекал ручеек. Молодая смуглая женщина навешивала на колья плетня глиняные горшки. Она вгляделась в приезжую.
— Вам кого? — спросила она.
— Мне нужен Икряников, — сказала Наташа.
— А зачем вам Икряников? — спросила женщина уже настороженно.
— Я из Кадиевки, от Ивана Никитича Икряникова.
Минуту спустя она вошла за хозяйкой в дом.
— Ах, радость какая, — говорила женщина, обтирая скамейку. — Сидайте… не знаю, как вас по имени.
— Меня зовут Наташа.
— Сидайте, Наташа… ох, и пыльная же вы со степи. Я только воды в рукомойник налью… я за́раз. — Она вышла в сенцы и стала наливать свежую воду в рукомойник. — Ну, как же он там, Иван Никитич, живет? — говорила она оттуда, — А мужа моего нема… давно ушел, еще с самого лета.