Двое ребятишек с такими же тонкими смуглыми, похожими на цыганские, лицами жались у двери. День за окном был золотой, и солнце лежало в хате, и красная большая герань на окнах тянулась к свету. Женщина сидела теперь рядом с Наташей на скамейке, тонкая в кости, с горбинкой красивого носа, со свободным сильным телом под легкой не по времени кофтой. Две золотые дуги серег свисали с маленьких мочек ее ушей.
— Ушел наш папка, — говорила она не то ей, не то детям. — А немцы придут, что тогда нам делать? Как, — спросила она быстро, — могут они и до нас прийти?
Не в первой хате и не первая женщина спрашивала об одном и том же.
— Папка бы был, — сказала она снова, — взял бы, казак, нас с собой в седло и увез. — Вдруг что-то темное, казачье, от вольности донской этой степи вспыхнуло в ее горячих карих глазах. — Все уйдем, — сказала она, — ни одна казачья жена не останется. Старики, может, какие, которым все равно где конец принять, те останутся…
Ее грудь под тонкой кофтой часто поднималась, точно страшную весть привезла с собой Наташа.
— Может, ничего и не будет… Немцы на зиму в степь не пойдут.
Но женщина уже не верила ей.
— Ах, папка, папка наш… хоть бы весточку о себе подал, — сказала она снова не то ей, не то детям. — Он бы вас, Наташа, вмиг отсюда переправил. Надо в станичном Совете узнать, може, зерно повезут на станцию.
Но она была уже полна надвигавшегося на ее дом горя.
Все делали проворно ее сильные смуглые руки — вмиг собрала она на стол и накормила детей и поставила перед Наташей творог, и хлеб, и сметану, и пышки, которые успела напечь с утра. Жить бы и жить, цвести бы этому дому… Наташа вспомнила вдруг комнаты, где стояли в шкафах отцовские книги по кораблестроению и модель парохода на полочке. Наверное, немцы уже живут в их доме, как доберутся и сюда.
В станичном Совете, куда они пришли через час, ей посоветовали обратиться в санитарную часть, расположившуюся временно в районной больнице: из части ходили в Зимовники грузовые машины.
В большой районной больнице, где формировался сейчас госпиталь, Наташа прошла к начальнику. Это был седой человек с добрым усталым лицом, напоминавший отца, каким он был в последние годы жизни.
— Вы Кедрова? — переспросил он вдруг. — Я знаю вашего дядю. Я работал в Зимовниках врачом в поликлинике. — Он с какой-то внимательной грустью долго и как бы прикидывая что-то смотрел на нее. — На дочь мою вы похожи, — сказал он чистосердечно, по-стариковски, — у меня тоже такая растет… сейчас переводчицей где-то в штабе работает. — Он вдруг приоткрылся в своей душевной заботе — старый врач, которого война заставила надеть военную форму. — Нет, роднуша, дядю вы в Зимовниках не застанете. Предприятие еще с самого начала войны переправили… оно сейчас на Урале.
Она сидела, подавленная этой вестью: каким-то бесконечным и безнадежным был ее путь по степям. Врач испытующе приглядывался к ней.
— Куда же вы теперь? — спросил он не сразу.
— Не знаю. Может быть, вернусь обратно в Кадиевку… у меня там спутница осталась.
— А в Кадиевке что будете делать?
— Поступлю на работу… я ведь и ехала в Зимовники, чтобы поступить на работу.
— Как вас зовут? — спросил он по-отечески.
— Натальей…
— А как вы по медицинской части… если бы остаться здесь в госпитале?
— Я проходила медицинские курсы, но ведь это очень поверхностно.
— Ну что же, подучитесь. — Он вздохнул и подпер свою седую докторскую голову рукой. — Вот что, Наташа, — сказал он серьезно. — С этим не шутите, в степи можно пропасть… и не такие, посильнее вас пропадают. А с госпиталем будете — все будет надежнее… да и пользу принесете.
— Я и хочу быть полезной! — сказала она.
— Ну и отлично, мы вас здесь и устроим. Документики с вами?
Две недели спустя госпиталь снялся по направлению к Донбассу. В белой хате Икряникова Наташа простилась с его женой.
— Може, папку нашего где встретите, — скажите, что дети дюже по нем скучают… И жена — скажите — тоже скучает. — Она все-таки не поборола себя и выронила из гордых глаз слезу. — Може, и не увидеть нам никогда папку нашего, — добавила она, суя ей в руки какой-то узелок. — А это на дорогу возьмите… пышек вам напекла да масла сбила немного.
— Не надо, оставьте детям.
— А вы не обижайте меня, я от чистого сердца, — продолжая впихивать ей в руку узелок, говорила та. — Ах, боже ты мой… мама ваша, наверное, как по вас сокрушается!