Слышен был только треск ломаемых сучьев. Противник гнал и не давал ему отдыха. Егерь ждал. Прошло с полчаса. Самки ставили уши и тревожно оглядывались. Вдруг далеко захрустел валежник. Клонилась и колыхалась золотая листва подлеска. Снова показалась ветвистая голова. Олень возвращался к отбитому им табунку. Табунок принадлежал ему. Жены были добыты им с бою. Его худые бока были мокры. Он был изранен, избит, изнурен поединком и преследованием. Все же он шел напрямик короткими прыжками. И самки ожидали его. Он остановился возле табунка, прошелся вокруг, шумно нюхая запахи, и вступил во владение им.
Все было в парковом хозяйстве в порядке. Потомство рождалось не худосочное, не склонное к вырождению. Много труда ушло на восстановление кормовых ресурсов, на отстрел бесплодных и обременяющих стадо оленух. Стадо росло, прирост был нормальный, вес убиваемых пантачей показывал хорошую упитанность оленей. Клеенчатая книжка егеря сберегала записи и наблюдения. Километр за километром он шел целый день по следам оленей. Вечер надвигался из-за хребта, уже приближенный осенью. Желтый конус западной сопки мерк в обруче от заходящего солнца. В стороне, на склоне горы, стоял домик старика удэгейца, разводившего культивированный женьшень. Старик жил в одиночестве свыше восемнадцати лет. Прежде много приходило искателей настоящего дикого женьшеня. Дикого женьшеня становилось все меньше, искатели ушли за хребет, в тайгу. Старик развел маленькую плантацию культивированного женьшеня. После революции старик был законтрактован Охотсоюзом. Конечно, был ниже, дешевле культивированный корень. Но силы были не те, чтобы искать настоящий женьшень. Звероловная тропинка тоже уцелела только давним протоптанным следом. Давно ушел крупный зверь. Некогда водился здесь соболь, дикие олени проходили стадами, доставляя богатую добычу — панты. Теперь покажутся редко кабарга, иногда енотовидная собака, барсук, бурундучки да водяная крыса на озере. У старика можно было отдохнуть до утра, чтобы начать дальнейший обход полуострова. Егерь поправил полуопустевший мешок и зашагал в горы.
Перед домом ровными своими, аккуратными, прополотыми до единой травинки всходами зеленели грядки маленького огорода. Собака залаяла. Старик стоял у плетня, приложив щитком руку, и смотрел на путника. Было старику не меньше семидесяти пяти лет. Красноватая кожа собралась дублеными складками. Синевыбритый лоб зарастал, из-под черной круглой шапочки висели жалкие остатки косицы. Худые голые ноги были засунуты в непомерно большие сношенные улы. Собака, старая, худая, исчерна-желтая сука, скулила и давилась на цепи.
— Здоро́во, приятель! Узнал?
Раза два в год егерь приходил сюда, приносил табаку, иногда сахар, стеариновые свечи, крупу. Рот старика был полон длинных желтых зубов. Ни один зуб не выкрошили у него годы. Только пошутили со слухом — он был глуховат. Седой густой войлок рос из его заросших ушей. Старик слабым голосом прикрикнул на собаку и проводил гостя в дом.
— Так. Сначала помоемся. Потом будем пить с тобой чай.
Егерь говорил сам с собой, и старик довольно улыбался и из вежливости, недослышав, кивал головой. Егерь умылся из деревянного ковша и развязал свой мешок. Закопченный чайник уютливо закачался над очагом. Каны, покрытые стершимися циновками, были еще теплы. Старость требовала тепла. На канах можно спать голым, и тогда нужно только поворачиваться с боку на бок, чтобы хорошо согреть тело. Они присели на пороге дома и закурили. У охотника был настоящий табак. Старик курил какие-то пережженные горькие травки. Он набил свою маленькую трубочку настоящим табаком и пустил две затяжки. Много было еще хорошего в жизни. Можно сидеть на пороге дома, курить настоящий табак, говорить об охоте, о погоде с охотником. Погода была хорошая. Овощи на огороде поспевали. Огурцов было много. Капуста уже скрутилась в кочаны. Здоровье его тоже еще хорошее. Недавно во время перелета он даже убил из ружья гуся. Гусь был тяжелый и жирный. Стрелять, конечно, сейчас уже трудно. Старые глаза. Скоро он понесет по контракту сдавать корешки. Женьшень хорошо цвел в августе. Жалко, охотник не видел, какими красивыми красными цветами цвел женьшень. Можно было еще и еще раз набить маленькую металлическую головку трубочки щепоткой табака. Одно плохо — слабые ноги. Трудно сгибаться над огородом, трудно ходить по сопкам. Скоро надо идти за мукой. Лошади нет. Никто не одолжит лошади.