Все сразу обрушилось вокруг Алибаева. Первым был доктор, быстро и ловко исчезнувший, когда обнаружились нити. Просто в нужную пору растворился, исчез, словно никогда его и не было. Вторым предал его на бережку тучный франтоватый, до смерти перепугавшийся человек в сдвинутой щегольской панаме. Третьей была жена, сунувшая в руки Свияжинова его фотографию. Конечно, последнюю роль играла эта фотография, но как-то косвенно была в этом замешана жена — и он ненавидел сейчас даже жену. Дальше начиналось самое главное. Еще во время трехдневной последней своей командировки он подготовил на всякий случай пути для отступления. Надежные руки помогли ему затеряться в порту вечерком — и дальше в трюме кунгаса. Кунгас вышел ночью, как обычно, на лов. В определенном месте он должен был поставить сети. Все зависело от погоды. Если погода будет тихая, к кунгасу подойдет шампунка, заберет Алибаева и высадит его на берегу. На берегу ему придется провести остаток ночи и весь следующий день. К вечеру за ним придет человек, чтобы вывести его на нужную тропу — и по этой тропе через сутки к границе. У человека будут для него, Алибаева, документы. В случае, если будет штормить, дело откладывалось.
Кунгас вышел к ночи. Ветер, поднявшийся вечером, к полуночи стих. Кунгас медленно и ныряя под парусом выбрался из бухты. В трюме пахло крысами и тухлой рыбой. Вода близко плескалась за сырыми досками обшивки. Часов через пять после выхода была выброшена сеть. Кунгас слабо качало. Еще через час Алибаева вывели наверх. Рядом с кунгасом болталась шампунка. Ему наспех насовали в мешок хлеба и немного еды. Он спустился в шампунку. За доставку сюда он заплатил сто иен. Триста иен он должен был вручить человеку, который явится за ним на берегу, и двести иен за документ. Пошло тонко скрипеть привязанное сзади весло. Молчаливый человек стоял на корме и раскачивал весло. С этим человеком он не обменялся ни одним словом. Наконец они пристали к берегу. Берег был пустынен и глух. Нужно было подняться в чащу, начинавшуюся повыше на скате, и там дожидаться. Остаток ночи и весь нескончаемый день Алибаев провел в чаще, пожираемый комарами и гнусом. Его лицо и руки запухли. Наконец начался вечер. Мучения кончались. Он выбрался ближе к берегу. Никто не появлялся. Каждый шорох был и обещающ и страшен. Ночь шла. Никто не пришел. Он прождал до рассвета, скрипя зубами, хрустя суставами пальцев, и снова заполз глубже в заросли. Существование его начинало походить на звериное. Он боялся уснуть, чтобы не пропустить посланного. Он задремывал и просыпался. Его мучила жажда. Никто не явился ни в следующую ночь, ни наутро. Еды было мало. Хлеб как-то мгновенно заплесневел. Он боялся развести огонь. На третью ночь он проснулся от озноба. У него начиналась малярия. Дожидаться дальше было безнадежно. Худой и желтый, он побрел в горы один в поисках тропы. Он нашел наконец тропу, но она привела его к жилищу. Людей он боялся. Каждый мог его выдать. Путей к возвращению не было. Он решился наконец сварить пищу. Первый же дымок от костра заметил удэгеец. Алибаев ел полужесткий горох, давясь и глотая твердые зерна. Насытившись, он двинулся дальше. Кончился горох. Оставался рис, немного хлеба. За ним следили. Всем инстинктом он чувствовал, что за ним следят. У него оставалась коробка патронов. Он готовился не дешево отдавать свою жизнь. Это были коварные, неверные заросли. Змеи выползали, и он с содроганием размазживал их ядовитые треугольные головы. Он не мог стрелять птиц. Птицы шли над ним вольным перелетом. Полдня полета — и они за границей. Проклятая, страшная, непереходимая черта! Он видел ее в каких-то удушливых испаринных снах, задыхаясь от тропической сырости и от пышного ядовитого цветения трав. Узкая тропа кротко бежала, шла по увалам, заросшая обыкновенными полевыми цветами. За ней были степи. Широкие, пахнувшие осенью, взлелеявшие детство и юность — степи. Степи исчезали, начинался день. Его губы были искусаны гнусом. Он зарастал бородой. Время утратило свою размеренность. Ночи и дни потеряли счет. Он двигался по ночам, на ощупь, по звездам. Звезды он плохо знал. Они плохо вели его. В последний вечер они привели его к роднику с повалившимся вязом. Здесь он провел ночь. Журчала вода. Холодок дышал жизнью. Впервые он видел прохладные легкие сны. Здесь он решил дождаться вечера. Здесь настиг его егерь.
Он тупо трясся на лошади, некогда лихой кавалерист. Впереди был ровно подрубленный, докрасна обожженный затылок егеря. Позади ехал пограничник. Разбитая рука болела. Лошадь бодро шла холодком. Надо было сидеть в седле, слушать звяканье подков по камням, смотреть на ненавистный затылок.