На берегу ловцы пели песню. Голос запевал:
Это была старая партизанская песня. Он помнил костры, и освещенные снизу грубые, братские лица, и гулкие ночи в горах, и студеные туманные утра на сопках. Как бы ветерок времени дул сейчас ему в лицо. Старый берег встречал знакомыми песнями. Он мог войти в общий круг и сказать: «Вот мы и снова вместе, товарищи», и никто не подивился бы, а только подвинулись бы, давая ему место. Голос пел:
В этот час, когда пели ловцы на берегу, к Микешину пришел как-то особенно тщательно выбритый и необычно серьезный егерь.
— С делом, что ли, каким? — покосился на него Микешин.
— Выходит, с делом: пора мне для себя главный вопрос решать. Одиночкой брожу. В охотничьем деле это, может, и правильно… а по моей жизни выходит — неправильно. Хочу проситься в партию, товарищ Микешин.
Микешин потер рукой голову.
— Так ведь что же… я тебя не первый год знаю. Вместе с нами идешь.
— Жизнь у меня, конечно, вольная. Живу, брожу, ружьишком балуюсь. Ничего. Со зверьем жить можно. Целую жизнь проживешь — не соскучишься. А все-таки охота с человеком потеснее пожить… чтобы, к примеру, иду я, а мне говорят: не туда, Исай, пошел… сюда идти надо. Мы тебе сообща, всем классом говорим — сюда верней идти.
— Я про твои геройства слыхал, — улыбнулся Микешин. — Выбил все-таки ястреба. Что ж, подавай, я тебя поддержу. Многие помаленьку придут к нам так или иначе.
…Ловцы допели песни. Костер погасал. Старшина разбросал последние головешки и затушил огонь. Только теперь Свияжинов увидел, что в стороне, как и он, слушал песни ловцов Паукст.
— Наверно, и тебе песни напомнили многое, — сказал он, подойдя к нему.
— Конечно, напомнили… все-таки это здорово, что мы с тобой встретились именно в такую минуту.
Они пошли вместе вдоль берега, и Паукст рассказал ему о Варе и о том, что ими решено.
— Что ж, думаю — это самое лучшее из всего, что я мог бы желать для вас обоих… вы оба — дорогие мне люди, — сказал Свияжинов серьезно и грустно. — Можешь мне верить: недоброго чувства у меня к тебе нет.
— Я верю.
— И потом вот еще что… наша работа — на форпосте страны. На самом отдаленном и на самом боевом ее берегу. Мы тянемся здесь огромным береговым протяжением — от границы Кореи за Полярный круг… сходимся конечными мысами, как клювами птицы: один только Берингов пролив отделяет мировую страну социализма от мировой страны капитализма. Жесткая реальная география. Для этой работы одного партизанского навыка мало. Нужна техника… а мы ведь и техникой плохо владеем, и даже языков не знаем… приятель Митька Бакшеев — мы с ним ка сопки за орехами лазали — инженер, английский язык изучает. Мотористы нужны. Моторный флот без мотористов не пустишь. Дети ловцов во втузы пошли. Пускай, пускай учатся! Посмотрим, на чьей стороне больше правды. И я понимаю теперь, что работать нужно не с налета, как случалось на Камчатке. Это не значит, конечно, что я как-то решил погодить с личной жизнью, сложится когда-нибудь и моя личная жизнь. Но сейчас, откровенно говоря, не до этого. Сейчас над собой надо поработать маленько… пожалуй, первая задача.
Паукст промолчал, но он понимал его.
XXVI
Такой же дождь, как и в первый его, Свияжинова, приход в этот дом, хлестал по окнам губановского кабинета. Так же в скромном порядке стояли вещи. Узкий деревянный диванчик, уральская чернильница из серого камня, стулья с клеенчатыми спинками. Но вещи были уже не равнодушны, не чужды. И не холодноват и не чужд был внимательный, пытливый Губанов. Он слушал, и его рука привычно делала заметки в календаре. Какая-то вторая мысль набегала все время в легком пошевеливании морщинок между бровей.
— У меня еще только два вопроса, — сказал Свияжинов. — Первый — это вопрос о Стадухине… и ячейка, да и все мы персонально можем дать лучшие отзывы о его работе. Нужно его как-то отметить. Второе — относительно двух наших передовых бригад. Ребята заслужили внимания. Хорошо бы и их отметить при случае.