— Поднимись… погляди. Руками потрогай, — и Митька повел его наверх по доскам настилов. Смотря сквозь щиток, водил мастер огненным ревущим концом, и огонь намертво железным швом запаивал корпуса, бреши пробоин и паровые котлы. Ревело, рвалось и сыпало искры белое стремительное пламя. — Ты потрогай… потрогай! — кричал ему Митька. И он трогал швы, сменившие старую клепку. — Экономия знаешь какая? — кричал снова Митька. — Тридцать три процента… а то и все пятьдесят! Ну как — красота?
Они проходили по доскам настилов от одного сварщика к другому, от корпуса к корпусу. Свияжинов оглох и наполовину ослеп. А Митька все вел и вел. Наконец они стали спускаться.
— Ну, видел? Что скажешь?
— Это крепко? — усомнился он.
— В другом месте треснет, а по шву никогда. Не крепко, а намертво. Сейчас всю промышленность переводим на электросварку… новую технику двигаем, как ни говори. И ведь квалификация другая: электросварщик или глухарь… вся установка меняется.
Он хозяйственно вышагивал рядом. Все было ему знакомо, все сам он прошел — от выученика до инженера на этом заводе. И завод как часть его личной судьбы. Он провел Свияжинова через весь цех, и они вернулись в его рабочую комнату.
— Я бы тебе еще и другие цеха показал. Завод наш, конечно, в подновлении нуждается. Но в отношении людей не уступим… здесь у нас полная сила. И молодежь — отличная молодежь!
Он говорил о молодежи с высоты тридцати двух своих лет, и вправду были эти тридцать два года уже некиим рубежом для целого поколения. Начинался час перерыва.
— Обедать не хочешь? У меня есть талоны.
— Не могу… времени мало.
Митька деловито запрятал в стол чертежи, вымыл под рукомойником руки и пошел проводить через двор.
— Ты в той же гостинице?
— Я еще на промысле, собственно. Но скоро переберусь, вероятно.
— Я забегу к тебе.
Дождь несся по-прежнему над мокрым, занесенным песком проспектом. Свияжинов шел, равнодушно ступая в потоки. Не похож был этот день непогоды на первый день его возвращения сюда, когда в одиночестве и в раздражении шагал он по этой же улице. Люди шмыгали мимо него, хмурые и захлестанные дождем. Носильщики жались в подъездах, и только мокрый кореец шагал посредине улицы и погонял своего длинноухого мула сердитым окриком: «Тё-тё и-и!» Отсыревший номер гостиницы был неуютен. Хлопала и дрожала под ветром неплотная рама окна. Лужа воды натекла на пол. Все еще по-дорожному были стиснуты вещи в чемоданах. Пахло кухней из ресторана внизу. Он выдвинул чемодан, вставил ключ, и чемодан тяжело развалился, переполненный вещами, бумагами, его камчатскими и командорскими записями.
Он стал раскладывать на столе клеенчатые тетради со своими заметками, старые дневники, выкладки и цифры статистики. Пушное дело, рыба, лес, командорские заповедники, нравы и характер алеутов, данные о их вырождении, о фискальных обычаях прошлого, о царской политике… выписки из книг и собранные новые сведения. Несколько песен, которые записал он из любопытства. Позорные цифры простоев судов. Докладная записка о срыве своевременного пуска консервного завода из-за недоставленного в срок оборудования. Плотная шероховатая бумага с водяным знаком «1838», найденная в камчатском архиве, и грубая полуоберточная бумага с расползшимися жирными строками… Он листал и перечитывал. В первые годы неутомимая жадность побольше увидеть, побольше охватить… и страницы, сохранившие нетерпеливый счет времени перед его возвращением. Еще вчера все это жило для него, сейчас было отодвинуто в прошлое. Дневники сохраняли и его ошибки. Он ощущал, что за три месяца проделал для себя такой путь, который потребовал бы больше страниц, чем вся эта сводка прошлого… Он шел теперь в том же ряду, в каком шли и Губанов, и Пельтцер, успевший стать специалистом по нефти, и Паукст, связавший с широкими планами свое островное оленье хозяйство, и веснушчатый Митька Бакшеев, ставший инженером и энтузиастом электросварки, и Стадухин, сумевший заново перестроить свою почти семидесятилетнюю жизнь, и Варя с ее нежной и твердой прямотой.
Он решил провести вечер один. Жестяная баночка с сахаром, чай в бумажке, можно раздобыть кипятку и чаевничать наедине по камчатскому обыкновению. Дождь все несло и несло. Рано стемнело. Электричество горело неполным накалом. Трубочка стлала дымок. Дымок помогал выстроить в постепенный порядок записи его, Свияжинова, жизни.
XXVII
Колыбелью азиатских богатств лежало ненайденное Восточное море. Столетья стерегли его сон. Колумб искал пути в Индию, к азиатской заповедной жемчужине, которую ревниво оберегали на сухопутных путях магометанские завоеватели. Он шел к старой Азии и открыл Новый Свет. Великое Восточное море по-прежнему осталось ненайденным. По-прежнему жадные руки магометанских владык собирали плоды в рощах Индии. По-прежнему с завистью глядела Испания на далекий Восток, который не был еще завоеван. На смену Колумбу шел Магеллан, чтобы исправить ошибку сородича. Его суда обогнули южную оконечность Америки и вошли в неизвестное море. Легкий пассат дул в эту осень, и оно простиралось — тишайшее море, в тропическом изобилии усыпанное цветущими архипелагами. Старое Средиземное море было исхожено. Уцелевшие суда Магеллана открывали путь, грезившийся в течение столетий, и следом двигались на хищный дележ эскадры испанцев и португальцев. Тишайшее море становилось Тихим океаном. Португальцы захватывали Индокитай и Малакку, открывая железным ключом ворота в Японию. Они появлялись в тылу у магометанских владык, и недоступные рощи Бенгалии покорно роняли плоды в жадные руки новых завоевателей. Тропический архипелаг островов превращался в колонии. Восточное море повествовало о колониальных захватах и обращении в рабство целых народов.