Пять лет назад легко заскользили мимо быстроходные боевые суда речной Амурской флотилии. Это была уже не беззащитная река, в которую некогда могли зайти с океана любые суда под любым флагом. Новый город строился на ее среднем течении. Множество огней зажглось на некогда пустом берегу, к городу стали летать самолеты, а где-то позади, сквозь тайгу, начинали прокладывать к нему от Волочаевки железную дорогу…
Было в этом тоже многое для его, Прямикова, памяти, что вели дорогу от Волочаевки, которую брал он вместе с другими, и что есть за Иманом теперь станция Лазо. Голые березы, зеленоватое небо, на горизонте темно-синие сопки — здесь был сожжен японцами в паровозной топке Лазо. Много лет набежало с той поры, когда погиб этот водивший и его в бой человек, много раз зацветали и осыпались березы на станции его имени. Все больше боевых судов становится в водах Амура, все быстрее проносятся они в обе стороны, стерегут и Уссури, на которой по одну сторону советские сопки, а по другую — Маньчжурия. И дано бакенщику не только зажигать сигнальный огонь, но и слышать все шорохи на берегу и каждое движение сквозь камыши.
Прямиков встретил сына немногословно.
— Ну как, сынок? Кончил?
— Кончил.
Они обнялись. Лодка, на которой перевезли его с парохода, отчалила от берега, ее подняли на тали, и пароход пошел дальше. Со сложным чувством тревоги и радости шел Алеша за отцом по знакомому берегу. Тревога была оттого, что надо теперь думать о дальнейшей дороге; радость — что он снова на берегу своего детства. Как прежде, несет Амур разлившиеся мутные воды; как прежде, тускло поблескивают залитые водой луга; одинокая цапля бродит по ним и ищет лягушек и мелкую рыбешку. И тишина и спокойствие поздней весны над великой рекой, над сопками на ее берегах, над всем этим широким и полным глубокого дыхания миром.
Он пришел с отцом в дом. Дом был новый и стоял на столбах, чтобы его не залила во время разлива вода. Они поднялись по лесенке, и Алеша внес в комнату свои нехитрые вещи.
— Ну, куда же ты теперь дальше двинешься? — спросил сына Прямиков. Сын был похож на него. Такая же круглая, коротко остриженная голова, густые брови, сросшиеся у переносицы, и серые, их, прямиковского казачьего рода, глаза. — Семилетки одной сейчас мало. Надо повыше тянуть.
— Хочу поступить в транспортный техникум, — сказал сын.
Прямиков смотрел на него и думал. Вот вылетели птенцы из гнезда, и сидит теперь перед ним повзрослевший, с золотым пушком на губе, с мужским голосом, в котором еще поют петухи, его мальчонка Алешка. Только что бегал он по берегу в закатанных по колена штанах, помогал тянуть сеть, в которой бились золотистый амур или сазан, нес рядом с ним банку с керосином для створ и до золотой шелухи на носу обгорал на первом весеннем солнце. Была быстрая и звонкая девчонка Аниська — сирота, которую он воспитывал, дочь убитого под Иманом односельчанина Маркова. Марков был кочегаром на одном из амурских судов, его семилетняя девочка осталась сиротой в большом казачьем селе на Уссури. Вернувшись с фронта, Прямиков взял ее, как обещал товарищу перед его смертью, в свой дом. Марков умирал долго и трудно. Он был ранен в легкое во время стычки с японским кавалерийским отрядом и все восемь дней, пока умирал, думал об остающейся одной на свете своей девочке; жена — как и его, Прямикова, жена — умерла от тифа за год до этого. Прямиков взял девочку в дом и воспитывал вместе с сыном. Она была старше Алеши и раньше его окончила школу и затем педтехникум.
И вот не было уже в его доме и этой звонкоголосой Аниськи. Пониже по Амуру, в большом стойбище, учительствовала в новой школе молодая учительница. Теперь и сын накануне новых решений.
— Что же, железнодорожник — это хорошо, — одобрил Прямиков. — Дел здесь на Дальнем Востоке по горло. Вот и мы уже маленько захватили, как вся эта глухая сторона по-новому жить начала. Амур — первая река, можно сказать. Что в этих сопках вокруг лежит? Кто их трогал? Может, медь, может, золото. Нефть вон с Сахалина на Амур для перегонки погнали. Свою нефть. Суденышки кое-какие бегают… в обиду, в случае чего, не дадут. Тут с одного бока Маньчжурия в руках у японцев, да и Япония недалеко. Выдра в камышах прошумит, а может, и не выдра.
Алеша знал эту усмешку отца. Недобро тогда щурились зажатые в морщинки глаза. Был он еще крепкий, с черными неседеющими волосами, с прямой шеей в распахнутом вороте рубахи. И Алеша остался в отцовском доме до осени. Счастливые, как в детстве, потекли его каникулы на Амуре. Да и дней этих не хватало для бродяжничества, для ловли рыбы, для подготовки к испытаниям в техникуме.