Весной начался прилет птиц. Шумно и торжественно летели рано на рассвете валовым пролетом гуси и утки. Все было еще в тумане на утреннем берегу. Холодные испарения стояли над озерами, едва блестевшими слюдяным блеском. Деревья только готовились распуститься, еще не согретые настоящим теплом. Заморозки по утрам задерживали листву в тугих трубочках, но она должна была хлынуть в первое солнечное утро.
Невидимые птицы летели высоко над рекой. Только хлопанье больших крыльев, оживленный гогот, вся эта перистая холодная весна, вся эта безотчетная и тревожная радость от пробуждения мира широко проносилась над домом бакенщика. Алеша стоял у крыльца, зевая и дрожа после сна.
А там, наверху, шло шумное движение. Гогот и перекличка гусей, кряканье уток, тонкий писк чирков, свист косачек; подкрыльный пух летел на землю, тревожные полчища несли на своих крыльях амурскую весну. Так часами летели птицы, и ни разу аа всю свою жизнь Алеша не нарушил выстрелом этого первого и счастливого их перелета. Бил он гусей позднее, на озерах, бил и во время осенних перелетов на юг. Но сейчас птицы только готовились к жизни.
Потом хмурую пелену небес прорвало, и сразу жарко и широко полилось солнце. Сопки голубели и затягивались дымкой. Деревья в одну ночь покрылись листвой, рыбы поднимались на поверхность воды греться на солнце, пускали пузыри, и верхогляд показывал уже свою темную спинку, охотясь за насекомыми. В небе парил белохвост-орлан, сокол камнем кидался на землю за добычей — зимородком или камышевкой, перелетающими по кустарникам таволги, — наступало лето. В камышах, которыми поросли берега озер, уже таинственно что-то шуршало или с плеском бросалось в воду. Алеша знал эти повадки выдры. Она любила богатые рыбой озерки и ручьи, и перекушенные острыми зубами рыбешки оставались по ее следу. Ее ловили по первому снегу в растянутые при сходе в воду сети и выгоняли острогами из камышей.
Весенний перелет кончился, в трещинах обрывистого берега давно свили гнезда зимородки; несметное весеннее полчище разделилось на пары и готовилось теперь к трудовой летней жизни. Аист перестал уже трещать клювом, красуясь и похаживая на длинных ногах перед самкой, они вместе деловито трудились над гнездом. На закате цапля тянула на своих широких крыльях над болотом. Первые комары звенели в вечернем воздухе. И были полны всякой живности — рыбёшек, ужей, горластых приамурских лягушек, всяческой летающей мелкоты обильные травами луга и болота.
По вечерам на легкой лодочке Алеша выезжал с отцом ловить рыбу. В часы заката рыжела заводь в стороне от Амура. На бледно-зеленом небе плыли ярко-красные, как рыбы из южных морей, облака. Сопки густо синели, и было все это как влажная от воды переводная картинка, пленявшая в детстве ярким и загадочным пейзажем.
Освещенная солнцем заводь была видна до глубины. Большие темные щуки неподвижно стояли в густой заросли водорослей. Стайки мальков ощипывали слизь с их ростков. Сеть медленно, всем подбором своих берестяных поплавков, ложилась на воду. Лодка делала полукруг, Алеша начинал бить веслом по воде, и суета и движение поднимались в подводном мире. Щуки стремительно проносились, длинные и темные, как подводные лодки, блестели округлые спинки сазанов, и серебряными отрядиками мелькали встревоженные стада мелкоты. Все теснее и теснее подтягивалась к берегу сеть, и вот в темной ее и пахнущей тиной мотне билось несколько широких, как блюда, лещей, щерила острые зубы длинная в прозелени щука, и плескалась золотая и серебряная мелочь.
Солнце тем временем сползало за сопки. Заводь начинала дышать холодком. Поднимались первые легкие испарения. Тревога от вторжения человека прошла, и снова все жило, двигалось, пускало пузыри, плескало хвостами. Чирки и камышевки пересвистывались на прибрежных кустарниках таволги. Дятел в вечерней тишине стучал носом, выискивая в древесной коре точильщиков; и слепой еще, спугнутый филин летел незрячим полетом, чтобы на суке первого дерева дождаться вечерней поры. Широк и прохладен был этот вечерний, пахнущий свежей выловленной рыбой мир. Вода в заводи была неподвижна, и можно было сильными взмахами рук толкать вперед послушную лодку. Из заводи выходили в Амур. Здесь течение замедляло ход лодки, и туго, сопротивляясь воде, нагуливали мускулы мальчишеские руки.