Неожиданно она отшатнулась от меня, вытерла слезы, высморкалась в сарафан, который валялся рядом с нею, и как ни в чем не бывало принялась доедать яичницу.
Я ровным счетом ничего не понимал. Если бы не эта влага на моей рубашке, то вообразил бы, что нахожусь в глубоком сне.
— Чего вы сидите? — сказала Лидочка. — Пейте, ешьте.
Не верил своим ушам: как это — пейте, ешьте? А слезы? А рыдания? Трын-трава?
— Не обращайте внимания, Лев Николаевич, я же ужасная дура. Все это спонтанно, независимо от меня. Вдруг мне показалось, что вы женитесь на Светлане. И чисто по-женски приревновала. Я способна ревновать к кому угодно.
— Позволь… Позвольте…
Она совершенно успокоилась, будто только что на свет народилась. Не дала мне высказаться.
— Лев Николаевич, я вам объясню все. Тут недавно встретились мы с тетей Настей и почесали языки. Вот она и говорит: «Живет тут один, — да вы его знаете! — он в мою Свету влюблен». Дальше — больше: выясняется, что вы поженитесь.
— Что за чушь!
— Не знаю. Я говорю, что было. Вот я и не выдержала. Можете меня осуждать, сколько угодно.
Нет, без чачи здесь не разберешься — чепуха какая-то! Происходил ли между ними такой разговор, или Лидочка сфантазировала — трудно судить. Скорее всего — второе.
Я налил себе и Лидочке.
— Выпей, Лида.
— С удовольствием!
Наконец появился Валя. Улегся рядом с женой. Я счел момент благоприятным и, что называется, смотался.
На нашей скамеечке сидели Леварса и Анастасия Григорьевна и о чем-то беседовали. Завидев меня, подвинулись, освобождая местечко.
— Посидите с нами, — пригласил Леварса.
— Не помешаю?
— Нам? — Леварса подмигнул старухе. — Мы уже объяснились, что любим друг друга.
— Да, да! — со смехом подтвердила старуха.
— Раз так, — сказал я, — разрешите к вам подсесть.
Леварса выглядел, как всегда, молодцом: бритый, подтянутый, чистенький. Закурил самокрутку и меня угостил.
— Лева, — сказал он, — вчера я слушал радио. Разговаривали о мире. О войне тоже. И о бомбе. Наверно, это очень плохо, да?
— Что — плохо?
— Новая война.
— Очень, — сказал я.
— Как она называется, Лева? Я забыл ее имя.
— Термоядерная?
— Вот-вот!
Леварса объяснил тете Насте, что это за война такая. Значит, так: разорвется одна бомба — и на триста верст все вокруг выгорит. Потом образуется облако, которое все отравит: и людей, и зверей, и рыб.
Тетя Настя сокрушенно мотала головой:
— Светопреставление… Светопреставление…
Леварса искал у меня подтверждения. Я сказал, что термоядерная война наверняка опустошит планету. Война нынче — сплошное безумие.
— А что я говорил? — Леварса обратил свой вопрос к старухе, будто она не соглашалась с ним. — В ату войну я со стариками ходил на Санчарский перевал. Наступал немец, а мы везли продукты нашим на фронт. Бомбы — бум, бум, бум! Там, здесь, впереди, сзади. Если на голову не упадет — ничего!.. А если будет новая война — куда денешься?
Тетя Настя кивнула:
— Никуда.
— Как говорят абхазцы, свое имя позабудешь. Правда, Лева?
— Пожалуй, так.
Старуха заахала. Это очень плохо, если будет новая война. И пусть тот с места не встанет живым, кто войну желает. Только изверги ее хотят. Разве не довольно войны? В первую не пришли одни, в гражданку — другие, в последнюю войну — третьи. Все близкие — почти все — погибли от пуль.
— Надо тому язык отрезать, — сказал Леварса, — кто за новую войну болтает. Разве можно воевать атомными бомбами? Один студент говорил мне, что если сделать большой взрыв — наша земля может треснуть, как спелый арбуз.
— Ой! Ой! — Старуха, по-моему, готова была перекреститься.
Леварса не жалел мрачных красок. Он рисовал страшную картину вселенского опустошения. Содом и Гоморра бледнели перед всепожирающим пламенем термоядерной войны. Тетя Настя сидела ни жива ни мертва.
— Между прочим, — сказал я, — Леварса очень близок к истине. Если когда-либо разговоры о конце света имели под собою почву, то именно сейчас. В ядерный век. Можете мне поверить. Я видел на экране настоящий ядерный взрыв. Это страшно! Это оружие Судного дня. Вот когда человечество единогласно решит покончить самоубийством — пусть начнет атомную войну.