Леварсе очень понравились мои слова в смысле поддержки его, Леварсиного, взгляда на современную войну. Этот абхазский крестьянин попросил меня, журналиста, выступить с «зубодробительной статьей» против тех, кто хочет войны. Нельзя, дескать, играть жизнью миллионов и миллионов людей!.. Я сказал, что против войны пишут и борются и без меня, но что при случае не премину сообщить всем, всем, всем о мнении скурчинского человека…
— Скажу спасибо, Лева. Мое спасибо — не только мое спасибо. Весь народ так думает. Был бы на твоем месте — написал бы об этом красиво и послал бумагу нашему правительству.
— Верно, верно ведь! — поддержала его старуха. — Все скажем — больше веры будет нашим словам.
— А наше правительство горой стоит за мир, — сказал я.
— У нас есть пословица… — Леварса подумал, подумал. — Вот какая пословица: одного человека спросили, значит, что самое дорогое на свете? Этот человек был очень храбрый. Всю жизнь воевал. Был настоящий герой. Знаете, что он сказал? Он не сказал: бриллиант. Не сказал: золото. Не сказал: деньги. Он сказал: мир!
Старуха облегченно вздохнула.
— Дай ему бог здоровья! — сказала она. — Хороший был человек!
Разговор понемногу перекинулся на погоду. Когда пойдет дождь? Позавчерашний дождичек не в счет. Разве это дождь, если землю чуть покропило? Надо, чтобы дождь шел день, шел ночь, еще день и еще ночь. Шел как сумасшедший, чтобы промочил землю на глубину в пол-аршина, чтобы почувствовалась влага, чтобы комья на поле были как комья, а не как булыжники на берегу моря.
— А как же мы загорать будем? — пошутил я.
— Ничего не случится, Лева, если два-три дня дома посидишь. Я тебе чачу принесу, выпьем, в карты поиграем. Когда на поле все хорошо — можно и в карты поиграть.
Старуха держалась точь-в-точь такого же мнения. Если на огороде благодать — человек обут и сыт. А на одном загаре далеко не уедешь. Я их вполне понимал. Так сказать, разумом. А все-таки хотелось ясной, жаркой погоды. Впрочем, вёдро стояло и без учета моего мнения. Небесная канцелярия в этом смысле — абсолютный диктатор: он глух и к голосу разума, и к воплям души…
— Пойду пригоню корову, — сказал Леварса. — Она так кушает траву, что не оторвешь ее. А что кушает? Почти сено! Дождя же нету!
И когда он встал и покинул нас, старуха сказала с особенной ноткой уважения:
— Ох и правильный же человек этот Леварса! Он, Лев Николаич, на своих ногах стоит. Голова и руки — вот его опора. Как упрется он в плуг, а ногами — в землю, тут он и бог, и царь, и герой, стало быть. Как в песне той поется. Пяток таких мужиков — вот чтобы с места не встать! — любую область прокормят. И совсем запросто. Как бы в шутку. Только дай им волю, дай своим разумением работать. Ты, значит, ему того, скажи, что надо, а уж как и чего — это его ума дело. Он у тебя советов не спросит, и ты к нему со своими не лезь. А только осенью урожай принимай. Ей-богу!
Вечерело. Море с трудом шевелилось в своем гигантском ложе. Оно, казалось, из ртути. Небо горело на западе холодным пламенем. Оранжевый диск солнца медленно опускался в серое облачко. Это облачко смутило меня. Не к дождю ли? Анастасия Григорьевна подтвердила, что именно к дождю. Да и ветерок что-то слишком посвежел. Ей-богу, к дождю!
9
К полуночи сделалось неимоверно душно. Звезды скрылись за плотным слоем облаков. Море зашумело. Дышать было нечем. Все это произошло буквально в несколько часов.
Я пошел к колодцу и вылил на себя полное ведро. Но это было все равно что в Сандунах опрокинуть на себя ушат холодной воды, — почти никакого облегчения.
Я завалился на нары и закурил. Стал думать о том о сем. Точно высчитал, что до конца отпуска осталось шесть дней. Через шесть дней поеду в Сухуми и попытаюсь сесть в любой проходящий московский поезд — ведь я же «дикарь» и позаботиться о моем билете некому, кроме как самому. В крайнем случае улечу — аэродром под боком. Нет, лучше, пожалуй, лететь. Там, наверху, прохладней.
И вдруг по крыше ударил дождь. Или, по выражению одного моего друга, настоящий дождяра. Такой хлесткий, тропический ливень под грохот грома и сверкание молний. Сразу полегчало — словно впрыснули возбуждающее или поднесли бокал холодного вина.
Я чиркнул спичкой и посмотрел на часы: без четверти час. Ну, слава богу, теперь можно и поспать, теперь-то уж не задохнешься…
Небесная твердь неистовствовала почти на библейский манер: она разверзлась, из нее лилась вода, она исторгала молнии, похожие на корни старого гигантского дуба. Одним словом, потоп был в полном разгаре. Все было в полном соответствии с Моисеевым описанием в «Бытии»: «Разверзлись все источники великой бездны, и окна небесные отворились… Вода все усиливалась и весьма умножалась на земле…» (Не так давно мне довелось писать о семье одного уральского баптиста, и я освежил в памяти сотворение мира по Библии.)