Дождь унялся. В воздухе пахло озоном. Далекие зарницы напоминали о недавней грозе.
Меня позвали. Голос шел от калитки. Я решил, что это Валя Глущенко. И не ошибся: он стоял за забором.
— Лев Николаевич, — сказал Валя прерывающимся голосом, — несчастье.
Я живо натянул на себя брюки, безрукавку.
— Что случилось? — спрашиваю, а сам гляжу в сторону дома — все ли там в порядке. Там все тихо, все спокойно.
Шарик полаял, полаял и угомонился. Побежал к себе под лесенку и заскулил.
Луна была большой и ясной, точно ее только что умыли. Она освещала Валю как прожектором. Могу сказать одно: лицо у Глущенко было перекошено, словно от страшной боли. Какое-то горе, вернее, страх исказил его. Валя тяжело сопел и не мог выговорить ни слова. Я взял его за руку и попросил объяснить толком, в чем же дело.
— Лида, Лида… — с трудом выговорил он. — Лида… Лида…
— Что Лида? Где она?
— Там. — Валя кивнул в сторону моря.
Я заскочил в хижину и вынес стакан воды. Он отхлебнул глоток и чуть не поперхнулся: бедняжка был на грани шока.
— Утонула Лида, — смог он сообщить наконец.
— Как — утонула?! Когда?!
— Сегодня ночью.
— Где?! — задал я довольно странный вопрос.
Он вытянул руку, указывая на море.
Я бросился туда, куда… Словом, к морю. За мною заторопился и Валя. Я слышал за спиною топот бегемота, преследующего врага. Это придавало мне сноровку и силу.
Добежав до белой каемки моря, я остановился перед чернильной бездной.
— Дальше, дальше, — скомандовал Валя. И мы помчались вдоль берега. И вдруг остановился как вкопанный: передо мною в нескольких шагах лежало что-то голубоватое.
— Да, — услышал я над ухом, — это ее платье. А там туфли и штанишки.
— Какие штанишки? — Я не сводил глаз от этого голубоватого пятна на черном песке.
— Шелковые, — пояснил Ваяя.
Ничего не понимаю: при чем шелковые штанишки? И почему они на берегу? Что за чушь!..
— Она купалась? — спросил я.
— Не знаю.
— Где же она была?
— Я спал. А когда проснулся — ее уже не было. Я полежал в машине. Переждал ливень. А потом пошел искать. Наткнулся на платье. Я стал ее звать. Никакого ответа! Я поплыл в море. Зову — никакого ответа. О Лида, Лида, что же это такое?
И Валя заплакал. Навзрыд. Громко-громко. Ревел, как раненый лев. Рычал трагически, будто тигр. Бил себя в грудь, как горем убитый бедуин… Я внушительно сказал ему:
— Валя, не лучше ли поискать, чем плакать?
— Нет, — ответил он сквозь рыдания, — я не могу не плакать. О Лида, Лида!.. Что я скажу ее родителям?
— Где ее родные, Валя?
— В Киеве.
— И мать и отец?
— Да.
Мне хочется задать вам такой вопрос: что бы вы делали на моем месте? Нет, серьезно. Ну что? Было три часа ночи или утра. Весь берег спал. Ни души, кроме нас с Валей. Я спрашиваю: что делать? Глупо было обращаться с подобным вопросом к Вале. Он ничего не соображал. И все время твердил: «Лида, Лида!» — и никак не мог придумать, что скажет ее родителям по приезде в Киев…
Я счел необходимым учинить допрос, дабы выяснить, как говорится, все обстоятельства дела. У меня у самого голова не очень-то варила. Я был полон ею, Светланой. И мне, естественно, трудно было немедленно переключиться с роли Ромео на роль Шерлока Холмса.
— Валя, постарайтесь припомнить все детали. Когда вы легли спать?
— Часов в двенадцать. На надувных матрасах. А когда пошел дождь, мы перекочевали в машину.
— И вы, и Лидочка?
— Да.
— Потом вы уснули?
— Да. Во всяком случае, я.
— А когда вы хватились ее?
— Когда прошла гроза.
— Вы перед этим поссорились?
— Да.
— Сильно?
— Не очень. Лида заявила, что уйдет.
— Куда?
— Этого она не сказала.
— А вы и не поинтересовались, да?
— Верно. Она часто говорила: уйду да уйду! Я ей сказал, что она дура набитая. Что ненавижу ее. Но это была неправда.
— А она — что?
— Ничего.
— А потом вы нашли это платье?
— Да.
— Ничего не понимаю, — признался я.
Нет, в самом деле, я попрошу вас еще разок перечесть вышеприведенный диалог и сказать чистосердечно: что из него можно уяснить? Выходит, так: они повздорили, потом уснули, а потом Лидочка решила покончить с собой. Для этого она оделась, потом в тридцати шагах от машины разделась и — пошла ко дну… Лично я не вижу никакой логики в ее действиях…
— Валя, — сказал я, — говорят, что утопленника невозможно спасти через десять минут. Вы это знаете?
— Да, я слыхал.
— Прошло, по крайней мере, полчаса. Верно?