Сегодня мы, учителя, приглашены на встречу Нового года к директору. Он попросил своих хозяев на вечер уступить ему весь дом. Разумеется, приглашены и сами хозяева.
Я одета. За мной к восьми часам обещал зайти Кирилл. Он пунктуален и на сей раз. Ждет меня у ворот. В руках у него электрический фонарик. Узкий белый луч глубоко пронзает тьму.
Я не вижу Кирилла: фонарик на мгновение ослепляет меня. Кирилл протягивает руку. Она горячая и сильная. Попадаю прямо в объятия.
— Хорошо? — шепчет он.
— Хорошо, — отвечаю я.
Мы стоим обнявшись, не трогаясь с места. Стоим и молчим. Как хорошо иногда помолчать, слушая биение чужого, но милого сердца! Стою и думаю о том, как быстро пролетело время. Как будто только вчера ступила на эту землю. Будто только вчера увидела впервые Кирилла. А кажется мне, что знаю его давно и давно люблю его…
И все-таки надо идти. Я опираюсь на его руку, чтобы не упасть.
— Я, — говорит он, — долго ломал себе голову, как бы нам вместе встретить Новый год, не вызывая лишних разговоров. Решил, что лучше всего собраться всем нашим коллективом. Неплохо, а?
— Да, неплохо.
— Два обстоятельства меня особенно радуют.
— Какие же?
— Что ты у нас, в Дубовой Роще. И что у нас скоро будет большая, каменная, настоящая школа. И что в этой школе будем работать и ты и я. Немножко сентиментально, может быть, зато правдиво. Тебя не радует такая перспектива?
— Конечно! Так же, как и тебя.
— И еще кое-что радует.
— Что же?
— Что ты хорошая, прилежная, славная учительница.
— Вот сколько эпитетов в одном предложении!
— А ты думала, что мы, физики, сухари? — И он прижимает меня к себе. Крепко, крепко… — Ты не обижайся, если нынче буду уделять тебе внимания не больше, чем другим.
— Что ты!
— А буду думать только о тебе.
— И я тоже.
— Я хочу сегодня выпить.
— Это ни к чему.
— Нет, хочу. Не теряя головы.
— Тогда можно.
— Но это зависит от тулумбаша.
— Кто же будет тулумбашем?
— Возможно, Георгий Эрастович. Старик еще молодец.
Вдруг я поскользнулась. Он подхватил меня.
— Ну? — говорит он. — Удержал?
И целует.
— Увидят, — говорю, — не надо.
— Кто увидит?
Кирилл озирается вокруг. Никого! Только горы, убеленные снегами. Только снега, освещенные голубым светом. Только зеленые ели да дубы. Только высокое небо над нами. И я да он.
Кирилл говорит:
— Не думал, что когда-нибудь буду счастлив.
— А человек бывает счастлив?
— Да. Например, я.
— Между прочим, — говорю я, — тебе не кажется кое-что странным?
— Что именно?
— А это самое…
— Поцелуи, что ли?
— Всё. И поцелуи тоже.
— Видишь ли, — говорит он, — пусть всему этому удивляется тот, кто никогда не любил…
Мы убыстряем шаг. Мы идем навстречу Новому году. Он уже где-то рядом, шаг — и уже шестидесятый! Надо спешить.
— Счастливый всегда торопится, — говорит Кирилл.
И я приноравливаюсь к его шажищам.
Агудзера, 1959
СКУРЧА УЮТНАЯ
1
Устроился я, в общем, не хуже самого Альфонса Доде: только вместо мельницы — крохотная хижина, сплошь в щелях и трещинах. Это мазанка, выбеленная известкой снаружи и внутри. Летом в ней жить можно, а вот зимой — не знаю… По ночам наблюдаю звезды, лежа на своих нарах, и мне кажется, что я — древний звездочет. Моя хозяйка — женщина, видимо, объективная — сказала при первой нашей встрече, что сдает склеп. Я спросил ее:
— Где вы видели такой склеп?
У нее немножко смешная фамилия — Пинцук. (Я даже переспросил ее: «це» или «че»?) Она родом с Кубани. Скорее всего, казачка. Звать ее Анастасия Григорьевна. Женщина худущая, но, должно быть, двужильная: в свои шестьдесят пять лет хлопочет от зари до зари. Так вот, она честно призналась, что отродясь не видывала склепа.
— Почему же вы думаете, — сказал я, — что этот домик напоминает склеп?
— А что же еще? Он и есть склеп!