— Реклама у вас, Анастасия Григорьевна, доложу вам, небогатая.
— Вольному воля! Нравится — въезжайте, не нравится — скатертью дорога.
— Да разве так разговаривают настоящие хозяева?
— А кто говорит, что — настоящая? Была когда-то настоящей. Это да! А теперь что?! Смехота одна. Просто личинка на капустном листе, а не хозяйка!
— Ладно, будь по-вашему: я снимаю этот склеп ровно на месяц.
И я въехал без дальних слов.
Мой единственный чемодан уместился в прихожей, напоминающей тамбур железнодорожного вагона. Голова моя — на расстоянии одного сантиметра от стенки. Ноги упираются в противоположную. Задняя стенка дома, к которой примыкает мое жесткое ложе, обросла саскапарелью. А в крохотное оконце глядится финиковая пальма. Она черная на фоне темно-зеленого неба. Возле моего изголовья — разумеется, с той стороны стенки — любит мочиться дворняжка со страшно избитым именем Шарик. И когда слышу его прерывистое дыхание, начинаю понимать, что в этой ночи я не один. В правом верхнем углу, подальше от двери, живет сверчок. И он тоже свидетельствует, что темной ночью не я один бодрствую под звездами.
Тишина здесь тем не менее отчаянная. Особенно по ночам. Мне кажется, что явственно слышу легкое жужжание радиоволны сверххолодного водорода в двадцать один сантиметр. Это голос космоса. Он хорошо знаком радиоастрономам. В моей хижине я улавливаю эту волну безо всяких электронных приборов. Просто лежу и слушаю. Гляжу на далекие звезды, мерцающие сквозь щели в кровле. Это прекрасное занятие для человека, переутомленного газетной работой. Я зову сюда всех своих собратьев, попотевших на различных меридианах и широтах, под водой и в стратосфере. Водород жужжит удивительно приятно. Он действует на нервы благотворней брома. Я сказал Анастасии Григорьевне, что мне по душе эта бухта. И море здесь вроде бы бирюзовое — чистое. Она подумала эдак с минуточку и сказала:
— Верно, Ску́рча уютная…
— Вот именно, — подхватил я, — уютная. Это очень правильное определение. Иного слова и не придумаешь.
Скурча пристроилась меж двух мысков — северного и южного. В ста метрах от уреза воды начинается густой лес (бук, ольха, отчасти граб). Между лесом и прибрежным песком — метров шестьдесят плодородной земли. На этой полосе и живут люди — крестьяне, рыбаки, Анастасия Григорьевна Пинцук в том числе. Причем последняя — на отлете, если это слово применимо к Скурче, ибо сама Скурча кажется на отлете вселенной. Хотя отсюда до Сухуми не более двадцати километров по прямой и немногим больше этого до Очамчире. Однако ощущение такое, что каждый километр равен световому году. А как же иначе, если по ночам слышишь жужжание водорода? Да и не только по ночам…
От порога моей хижины — если смотреть на север — видны горы. Это отроги Кавказского хребта. Они в снегу даже сейчас, в июле. Впрочем, и на востоке тоже горы. Они, видимо, пониже тех, северных: на них не заметно снега. Они какие-то светло-голубые. Чуть потемнее неба…
Когда на своих нарах я переворачиваюсь на правый бок, вижу большой морской барометр. Подозреваю, что он неисправен, хотя моя хозяйка утверждает обратное.
— Анастасия Григорьевна, — возразил я, — этот морской прибор показывает только «переменно».
— Ну и что же?
— Насколько понимаю, стрелка барометра должна двигаться вверх и вниз.
— Как это — вверх и вниз?
— А так: давление должна показывать.
— Какое еще давление?
— Атмосферное.
— А что показывает мой?
— Только «переменно».
Она поглядела на меня крайне недоверчиво. И вполголоса отчеканила:
— Уж больно все умниками стали!
И пошла кормить Шарика. Вечером я встретил ее у калитки. Она сидела в белом платке и грызла семечки.
— Анастасия Григорьевна…
— Аиньки?
— Вы на меня не сердитесь?
При лунном свете я увидел два блестящих глаза. Они почему-то показались такими молодыми.
— За что же, господи помилуй? — сказала она.
— А за барометр.
— Да нет, не сержусь. Я, батенька, сердиться-то разучилась. Кто я? Просто тля. Свой век доживаю. Нет, сердиться мне не положено.
Она жила в небольшом двухкомнатном доме, который достался ей от мужа, скурчинского рыбака. Позади дома — крошечный огород. На грядках ярко зеленеют помидоры, картофельная ботва и кукурузные всходы. Имея в виду это ее хозяйство, я сказал, что за всем этим нужен глаз и ни о каком «доживании века» не может быть и речи. Вместо ответа отсыпала мне горсть семечек и пересела на край скамейки, уступая место. В ногах у нее сидел черномазый Шарик. Он, видимо, отсыпался, чтобы ночью противно лаять.