У нее в ногах Шарик терся. Старуха потрепала его за уши:
— Вот Шарик тоже любит, когда приходит пора. Только он без грязи и прочего. А люди все в грязь затоптали. Нет, батенька, любовь — досужая выдумка. Словно облаки на небе: приплывут — уплывут. Гипноз, одним словом.
Мне стало жаль ее. А сколько таких женщин на святой Руси, изверившихся в простых человеческих чувствах, всю жизнь делавших только тяжелую работу? Не слишком ли много взвалили мы забот на хрупкие женские плечи? В одном своем очерке я написал о том, как мужчина поцеловал ногу возлюбленной. И я получил кучу писем. Одно — помню очень хорошо — было из Саратова. «Мы читали вашу статью, — писала мне незнакомая женщина. — Читали, можно сказать, всем двором — одни бабы. И мы хотим задать вопрос: придумали вы или бывает так на свете, когда мужчина через любовь способен женщине ноги поцеловать? Лично мы все считаем, что это ваше литературное вдохновение. Это все очень красиво, но в жизни так не бывает…»
— Вы уж меня извините, — сказала Анастасия Григорьевна, — болтаю тут всякое. Чего доброго, вы еще подумаете, что сумасбродная я…
И заторопилась. К себе, на огородик.
Привиделся мне этой ночью сон. Я бы его определил как археолого-эротический.
Я оказался в Диоскурии. Шел по городским улицам, замощенным торцовой мостовой, и диву давался: где же руины, о которых толковал Виктор Габлиа? Город был нарядный: новые дома со слюдяными окошками, витражи из финикийского цветного стекла, мраморные колонны и пилястры, барельефы ваятелей Милета и Сиракуз, массивные двери из лучших пород колхских деревьев. Квадриги так и шныряли по улицам туда-сюда. Горячие кони били копытами мостовую так, что казалось, долбили ее, словно каменотесы в каменоломне. Великолепна была бухта. Высокие колонны-ростры высились на мысе Кастора и мысе Поллукса. Многочисленные триремы стояли на якорях. Матросы, говорившие на многих языках и наречиях, шумной толпой бродили по каменному молу. Веселые женщины из прибрежных притонов сопровождали их.
Грубая брань, заразительный смех разносились на всю окрестность. Зачарованный, я медленно брел по улицам. Мне хотелось повидать Габлиа и сообщить ему, что необходимо прекратить всяческие поиски Диоскурии, ибо город этот никогда не исчезал: он живет и здравствует!
Как и следовало ожидать, самое удивительное зрелище предстало передо мной в храме Афродиты. Очаровательные девственницы брызгали благовония на полированные плиты храма. Представьте себе, девы были нагими! Я отдаю себе отчет в совершенно недопустимом содержании этого сна, но тем не менее это было так, и я не намерен приукрашивать его в угоду кому бы то ни было (имею в виду ханжей).
Самое отвратительное ожидало меня впереди. Две из этих легкомысленных — по утверждению жреца — девственниц нахально осмотрели меня и, пользуясь тем, что в храме не было посторонних, подталкивая сзади, повели к алтарю, а может быть, к жертвеннику. Они нагло заглядывали мне в глаза. Меня почему-то угнетала мысль о том, что все это может дойти до слуха редакционного месткома и я буду посрамлен навеки. Видимо, я невольно высказал вслух мои опасения, ибо одна из этих девиц сказала:
— Однако, молодой человек, перестраховщик вы изрядный.
Я искренне удивился:
— Позвольте, разве не нахожусь я в Диоскурии?
— Вы угадали.
— В храме Афродиты?
— Разумеется.
— Откуда же это слово — перестраховщик?
— Вы, очевидно, только себя считаете способным на всяческое словотворчество.
— Отнюдь, — сказал я, — хотя в редакции меня величают блестящим стилистом.
Девственница плутовато ухмыльнулась.
— Значит, вы пишете в стиле девятнадцатого века, — сказала она.
Я прикинул в уме эту цифру: как же это так — девятнадцатый век? Это же, скорее, время Тутанхамона, а не Тургенева.
— Для стилиста-архаика это не имеет значения, — продолжала девственница. — Что такое десяток веков? Важен принцип.
Мы обменялись этими короткими фразами, пока двигались к алтарю, изображая русскую тройку с одной коренной и двумя пристяжными. Не скрою: их общество было приятно. Они были очень веселы, милы и даже красивы. Правда, их нагой вид не мог не шокировать…