— Что ж, пожалуй, и схожу. Сегодня же.
День выдался ядреный: в полную силу жара, спокойное море, горячий, как сковорода, песок. В самом деле, почему бы в гости не сходить? Поближе к вечеру. Это где же живет Леварса? Старуха толком объяснила: не доходя Южного мыса, вернее, мыса Поллукса, у самого моря. Заблудиться невозможно. Решительно невозможно.
Что делать курортнику в жаркий день? На берегу валяться. В песке. Эту участь себе заранее уготовил. Поэтому без дальних слов отправился на берег. Пусть пигментируется кожа, аккумулируется энергия. Стыдно без загара на севере появляться.
Шагаю к морю, как на работу. Вот уже восьмой день. Без прогулов и опозданий.
— Хорошо, хорошо, — говорит моя старуха, — вы вроде негра теперь. Завидки будут брать ваших друзей.
— Сердца не попорчу на солнце, Анастасия Григорьевна?
— А вы, значит, легурируйте. Сюда и назад, сюда и назад. Чем же вам еще заниматься? Мозги проветривать да сил набираться. Вот вам нынче щей зеленых наготовлю. Попробуйте наших кубанских щей.
— Так я же потом изойду, — говорю в шутку.
— И это неплохо. Русский человек от пара не гнется. А кубанские щи спробовать надо.
Надо — так надо!
Анастасия Григорьевна — я это уже заметил — нет-нет да и вспомнит про кубанское житье-бытье. А недавно целый час рассказывала про себя, то с ненавистью, то с сожалением. Мне порой казалось, что она за что-то себя ненавидела, за что-то ранила себя безо всякого сожаления. Возможно, что это только казалось. А вот боль в ее словах сквозила совершенно явственно. Боль за прошедшее, невозвратимое, боль ни за что ни про что оскорбленного человека. Трудно, разумеется, все принимать на веру, не зная, что было и как. Но не верить ничему — я имею в виду трагическое в ее жизни — трудно и просто невозможно. Человек есть человек: даже самый завзятый лгун не может не быть в чем-то правдивым. А ей, Анастасии Григорьевне, зачем неправдой голову мне морочить? Какая от этого польза? Человек она по-крестьянски расчетливый и напраслину на себя возводить не будет. И какой ей смысл накладывать на себя мученический венец? И просто так плакаться тоже не станет — не тот характер. Как-никак кубанская казачка, и сердце у нее довольно очерствело и к своему и к чужому горю.
— Хозяйство у нас, правду сказать, — рассказывала Анастасия Григорьевна, — было большое. У отца моего все сыновья — дюжие и работящие. Подремлют ночью немножечко — и снова за работу. Эта дремота у них заместо сна. И у мужниной родни, значит, тоже, как муравьи, с утра до вечера в земле копошатся. Ну, значит, в гражданку все хозяйство наше потрепали — то белые, то зеленые. В тридцать седьмом мужа моего, значит, в тюрьму, и там, говорят, от сердца умер.
— От разрыва, что ли?
— А кто его знает?
— Где же он сидел?
— Ведать не ведаю. Забрали, и все.
— Так и не виделись?
— А кто покажет?
— В чем же его обвиняли?
— Тоже не знаю.
— А умер когда?
— Числа, что ли, какого?
— Ну, года, ну, месяца…
— Чего не знаю, того не знаю.
— И вы не пытались узнать что-либо поподробнее?
— А где? У кого?
— Там, где жили.
— А что узнаешь-то? Грозились и меня туда же упечь, если не уберусь куда глаза глядят.
— Куда же вы должны были убраться?
— Куда хошь.
— Может, жив ваш муж?
— Может быть.
— Наверное ли умер? Может, ошибка вышла с извещением?
— С каким извещением?
— А кто же сообщил о смерти?
— Вот еще какие нежности! Сообщили? Да просто писарчук из сельсовета сказал.
— М-да.
— Вот, значит, какие дела? С той поры — котомку за плечи и пошла батрачить. Табак собирала в Абхазии, землю копала. Потом брата нашла. Здесь он и жил. Здесь и помер.
— А ваш дом? Ваша станица?
— Бросила все. Да разве же я одна?! Гвоздь в дверь — и жми, куда донесут ноги!
Анастасия Григорьевна рассказывала бесстрастным, изнуренным голосом, точно все это ее и не касалось даже ни одним бочком.
2
— Как вам нравится мой дворец? — смеясь говорил Леварса Ануа, когда я ступил на его двор. — Правда, дворец?
Это был деревянный дом, почерневший от времени. Может, из каштана, а может, из дуба сколоченный. Он стоял на высоких сваях, или, как называют их строители, стульях, посреди небольшого двора-прямоугольника — я бы сказал, посредине сплошной бахчи или сплошного сада. А вместо штакетника по периметру двора — ежевика, ощетинившаяся острыми шипами. Под полом свободно мог стоять человек, можно было поставить и лошадь и корову. На верхний этаж вела каменная лестница. Кровля — железная, выкрашенная в красный цвет.