Я сказал, что он правильно рассуждает, только, на мой взгляд, в открытую ломится дверь; никто не отрицает опыта старших, никто не пренебрегает советом знающих крестьян.
Леварса хватил кулаком по столу.
— Вот тут я извиняюсь! — воскликнул он запальчиво. — Если все так, как ты говоришь, то почему молодые в Скурче от земли бегут? Это очень большой вопрос. Наш председатель колхоза то паспорта у нас отбирает, то справок не дает, а молодежь все-таки бежит, как волки в лес смотрят. Я скажу тебе так: если молодые не любят землю, как мы, то дело не получится. А почему так? Почему совсем рядом — в Адзю́бже, Ки́ндге, Ата́ре — хорошо, а в Скурче плохо? Потому, дорогой, что у нас такой председатель колхоза.
Мы выпили с ним еще по одной, и он повел меня хозяйство свое показывать. А жене наказал вина принести и сыру поджарить к вину. Я протестовал, но ничего не вышло. Нуца занялась своим делом.
Леварса стоял посреди грядок, похожих на любовно приготовленные пироги: нет ни одного квадратного сантиметра, которого не коснулись бы человечьи пальцы.
— Ты не знаешь, почему мои дети землю не любят?
Я молчал.
— Почему не отвечаешь? — спросил он насмешливо.
— Не чувствую себя компетентным.
— Кем?
— Компетентным. Специалистом, что ли.
Леварса усмехнулся. Посмотрел на меня долгим, умным взглядом.
— Скажи, дорогой, — проговорил он, — почему писать в газете все специалисты, а когда я, простой крестьянин, задаю очень простой вопрос, вы молчите?
— Я не молчу, — не очень решительно оправдывался я, — не знаю местных условий…
— Хорошо, — Леварса взял меня за плечи и внушительно проговорил: — Я скажу. Я, который ничего не пишет, нигде не бывает и ничего не видит. Слушай: потому что работать никто с нашим председателем не хочет.
— То есть как это — работать не хочет?
— Я сказал что-нибудь неясно?
— Не совсем ясно.
Он увел меня на балкон. За оградой его двора лежали пустыри.
— Что это? — спросил он.
— Насколько я понимаю, пустырь.
— Пустырь — это значит пусто?
— Примерно.
— А здесь был сад и поле. Кукуруза росла выше моей головы, а яблоки сами падали на землю — так было много.
— Куда это все девалось?
— Это надо спросить у нашего председателя Сымсыма.
— Так снимите его!
— А кто его снимет? У него в Очамчире зять работает. В райисполкоме.
— Напишите в газету.
— Написали! Не помогает! Может, ты напишешь? У тебя есть перо, есть голова! Твое слово — как слово пророка!
Я искренне хохотал. Попросил его не смешить меня. Какой я, к черту, пророк?! Просто журналист, каких и в Сухуми немало.
Он подбоченился, отошел от меня на шаг и, напустив на себя наивность, сказал:
— Неужели и ты говоришь то, что тебе твой редактор говорит?
— Почти.
— Ай-ай-ай! Как нехорошо! Я делаю то, что говорит мой председатель Сымсым. Ты пишешь то, что хочет твой редактор. Значит, государство потеряло две головы: твою и мою. Потому, что мы перестаем думать. Ну, моя голова много не стоит, а твоя — не меньше миллиона!
Я замахал руками.
— Ну пятьдесят тысяч новыми деньгами. Зачем терять такую голову? Напиши в своей газете так: давайте экономию наводить — пускай думает каждая голова. Вот тогда некуда будет девать вино, кукурузу, сыр.
— Стоит над вашими словами задуматься.
— Над моими? Кто я? — уничтожительно сказал он. — Фу, пыль, мушка! Давай лучше вино попробуем. Может, и я когда-нибудь в Москву приеду — непременно к тебе зайду.
— Буду только рад… — сказал я искренне.
Он сидел визави загорелый, поджарый, с юношеским задором в глазах. Своими огромными ручищами напоминал орла. Леварса поднял чайный стакан вина, точно наперсток, и произнес небольшой, приличествующий данному моменту тост.
Вино было сплошным нектаром. Никогда не пил ничего подобного. Нуца стояла в стороне и улыбалась во весь рот своими снежно-белыми зубами.
Я возвращался домой при луне. Она висела над Скурчей такая огромная и неестественно светлая, что казалось, ее кто-то смастерил специально для этих мест. Все лунные моря — напоказ. Все лунные цирки — точно на блюде: гляди, любуйся!
По левую руку от меня — таинственная масса моря. Словно живое оно: мечтательное, задумчивое, полное мыслей. Море словно бы беседовало со мной, понимая любой немой вопрос, обращенный к нему. А по правую руку — лес. Я еще не был в нем и плохо понимал его. Он тоже казался таинственным. Там светились огоньки, и я не понимал, кто зажег их. Они были такими же далекими, как и звезды, и такими же непонятными, как звезды.