— Нет, нет, подожду здесь.
Но не могу же я допустить, чтобы девушка сиротливо дожидалась на скамеечке. Настаиваю на том, чтобы она вошла если не в бунгало, то, по крайней мере, во двор. Но лучше всего — в хижину, ко мне. В припадке гостеприимства забываю о том, что она запросто может подняться в дом к своей тетушке — ведь у Анастасии Григорьевны ничего не запирается. Об этом варианте она сама напоминает. Я тут же соглашаюсь с ней, ибо это логичнее.
Ей-богу, она совсем не дурна и ничуть не уступает девушкам из храма Афродиты. Потому что и ей тоже лет двадцать. Я не удержался от того, чтобы не глянуть, как говорят, не зыркнуть ей вослед, когда она пошла по двору. Честное слово, интересная девушка! Она устала с дороги — это чувствовалось. Отоспится, отдохнет — будет еще краше!..
Инстинктивно пощупал свои щеки — не брит. А еще того хуже — стою в трусах, с оголенной грудью. Просто позор!..
— Прошу прощения! — кричу я ей вдогонку. — Я в таком затрапезном, можно сказать, виде.
Она мило поворачивается, мило улыбается и мило говорит:
— Что вы! Я же как с неба свалилась. Вы думаете, я этого не понимаю?
А тон, а тон каков? И я не могу не удержаться, чтобы не метнуть комплимента:
— Вы просто очаровательны!
Вы думаете, я не заметил, как покраснела она до ушей? Я это отлично видел! Видел, как сверкнула она голубоватыми зубами. Видел, как плавно шагает, круто сворачивая на каменную лестницу…
Я полез в свою конуру, побрился своей заслуженной электробритвой, которую купил в Вене вскоре после войны, облачился в белые брюки и нейлоновую рубашку.
Смотрю — еще одна гостья: у калиточки Лида! Такая нарядная: в брючках, голубой безрукавке, с яркими деревянными бусами на шее, в светло-зеленых очках.
— Лев Николаевич, доброе утро!
— Лидочка, дорогая, прошу вас!
— Я хочу осмотреть ваше бунгало.
— Добро пожаловать! — провозгласил я, а сам подумал: «Черт возьми, эти девицы из храма, кажется, соберутся в моем бунгало наяву!»
Она вошла во двор, внимательно осмотрела его и, попросив разрешения, направилась в мою конуру. Я ждал, что вот-вот за штакетником появится мощная голова Валентина на мощной шее. Однако он заставлял себя ждать.
— Где же ваш муженек? — спросил я, все еще надеясь, что увижу его.
— А зачем он вам? — сказала Лидочка.
Я что-то пробормотал, не знаю даже что. И очутился рядом с нею на моих сверхскрипучих нарах. Она сидела непринужденно, и я — рядом с нею.
— Люблю мужчиночный дух, — раздувая ноздри, проговорила Лидочка. — Уф, как сладко! А все-таки вы — животные. Вы, все мужчины. В вас есть что-то псиное, обезьянье. Не находите?
Я готов был провалиться сквозь трухлявые половицы. Да, разумеется, не очень-то у меня прибрано…
— Да нет же, — небрежно перебила меня Лидочка, вытянув ноги и положив их одна на другую. — Я говорю о специфически мужчиночном духе. А холостяцкую неразбериху лично я обожаю. Это ужасно, когда у мужчин все чисто, аккуратно. Настоящий мужчина должен спать на подстилке или прямо на полу, как лев в зоопарке.
Она резко сняла с себя очки и испытующе взглянула на меня.
— Не знаю, — сказал я нерешительно. — Правда, на полу валяться приходилось, но львом никогда не был.
— А кто из вас бывает львом? — брезгливо сказала она. — Все вы — кролики!
— Спасибо на добром слове.
— И вы — тоже. Лично вы! Слышите?
— Возможно вполне.
— Нет, не возможно, а точно! — Она положила руку мне на плечо. — Скажите, вы боитесь меня? Вы не спрашиваете себя, почему я здесь, у вас?
— Признаться, спрашиваю.
— И что же?
Я решил ощетиниться. Хотя бы чуть-чуть. А иначе такая женщина, как Лидочка, сочтет тебя за тряпку.
— Я думаю, что это лучше всего объясните сами… Зачем мне гадать?
— Верно, объясню сама. Мы с Валей поссорились.
— Мелкая стычка?
— Не знаю. Не уверена.
В таких случаях, как мне кажется, необходимо сказать несколько слов в утешение. Но Лидочка не из тех, кто нуждается в этом.
— Но, надеюсь, ничего серьезного? — сказал я.
— Тоже не знаю.
— Могу ли я предложить свое посредничество?
— Можете, но из этого выйдет только пшик!
«Пшик» меня не устраивал. Зачем встревать в это дело, ежели «пшик» заранее обеспечен, и притом на все сто процентов?
— Лев Николаевич, — беззаботно продолжала Лидочка, любуясь на свое отражение в ужасном осколке зеркала, вделанном в стенку, — давайте поговорим о чем-нибудь более приятном.
— Например, о холере в Одессе, как некогда писал Шолом-Алейхем? — пошутил я.