Я, видимо, невольно улыбался, слушая его.
— Чему улыбаетесь? — спросил он обиженно.
— Разве я улыбаюсь?
— Да.
— Я слушаю с интересом.
— И не обижаетесь?
— Ни столечко!
— Серьезно?
В это время послышался шум мотора. Дважды рявкнул резкий сигнал. Глущенко приподнялся на руках.
— Приехала киевская ведьма, — проговорил он.
Я так и не уразумел — была ли в его словах истинная злоба, или добродушие его приняло несколько оригинальную форму. Затем он снова улегся на песок.
Лидочка поставила машину на место — под платан — и направилась к нам, на ходу стаскивая с себя платье. Грешным делом, я вообразил, что она предстанет перед нами в наряде Евы. Однако опасения мои не сбылись: она загодя надела купальный костюм. А может быть, прямо в нем и спала. Пока она шагала к нам, я мучительно спрашивал себя: где я ее видел прежде? Вероятно, где-нибудь в Москве. Или в том же Киеве. Ведь неспроста сказано: мир тесен. Где же все-таки я видел ее?..
— Греетесь, мальчики? — крикнула она весело.
— Это не то слово, — сказал я. — Мы — печемся.
— Уступите и мне местечко.
Валя скорчил кислую мину. Вынужден повториться: не понимаю их отношений — то милуются, то цапаются. Неужели не устают от всего этого? Если бы могли они охватить свой жизненный путь, особенно его последний отрезок! Если бы всерьез призадумались над чертой, к которой их неумолимо несет, словно к Ниагаре! Пусть проживут по тридцати и сорока лет еще — неужели же это такой большой срок, чтобы растрачивать драгоценные минуты на глупые выходки и утомительные ссоры? Смерть! — вот о ней мы почти не пишем, а еще меньше говорим. Надо внушать каждому, особенно молодому человеку, что жизнь не беспредельна, что все мы смертны. Не надо этого бояться. У меня такое впечатление, что некоторые даже не верят в смертный час. (Вспоминается такой случай: один из партийных работников, точнее секретарь райкома, сказал еще при жизни Сталина, что с грустью думает о смерти Сталина. Этого секретаря до полусмерти мордовали на всех бюро, вплоть до бюро крайкома. Дескать, как смел подумать о смерти гения?) Лично я за то, чтобы думали о смерти, раз она неумолимо надвигается на нас. Думали о ней, так сказать, во имя жизни, во имя человечности. А не для того, чтобы сеять пессимизм. Если бы Лидочка хотя бы на секунду вообразила себя на смертном одре, я уверен, перестала бы есть поедом своего симпатичного мужа. Или перестала бы жить с ним. Я всегда за это самое: или — или… Где я ее все-таки видел?
Лидочка была, что называется, баба ядреная. В теле. С крепкими ногами, довольно длинными. Стройная шея, живот — типично женский: слегка полный, обрамленный с двух сторон в меру широкими бедрами. Но более всего поразили меня стопы — стопы римской холеной патрицианки. Я и ляпнул ей об этом…
— Только ножки? — Лидочка кокетливо повертела невысоко над песком то одной, то другой стопой, точно примеряла туфли.
— Не только, — сказал я.
— Перестань кокетничать! — пробасил Валя.
— Почему?
— Потому что у Льва Николаевича хороший вкус.
— Как это понять, Лев Николаевич? Я вам нравлюсь все-таки или нет?
— Нравитесь, Лидочка. И даже очень.
— Видишь? — обратилась она к мужу.
— Он просто изголодался, — равнодушно сказал Валя. — Ведь один же! Подумай ты!
— Почему один? — натурально изумилась Лидочка. — Лев Николаевич, а та девушка?
У нее раздувались ноздри, как в то утро. Нет, это опасная тигрица!
— Какая девушка, Лидочка?
— Самая обыкновенная.
— Бог с вами, она совсем девочка, если вы имеете в виду племянницу моей хозяйки.
— Ну и что же, что девочка?!
— Не обращайте на нее внимания, — посоветовал мне Валя. — У нее язык без костей.
Он встал, лениво потянулся и бултыхнулся в воду. Я хочу еще раз подчеркнуть, что и Валя под стать жене: высокий, стройный, здоровый.
— У вас интересный муж, Лидочка.
По-видимому, эту истину она усвоила и без моей помощи. Лидочка ткнула ногой песок и посыпала его, как лопаточкой, мне на живот. И проговорила едва слышно:
— Почему же вы не любите меня?
Я от удивления чуть не подскочил. Что она говорит? Просто не верил своим ушам. И задал преглупый вопрос:
— Что вы сказали?
— То, что слышали.
И Лидочка последовала за мужем.
Пока приходил в себя, Лидочка озорно ныряла под воду и снова появлялась на поверхности. А ее муж лежал на спине. Недвижимый. Точно пробковый.