Где же я видел ее?
Вспомнил! Наконец-то! Во сне, разумеется. В храме Афродиты. Главная жрица походила на нее, как две капли воды. Тому, кто пожелал бы обвинить меня в мистике или иррациональности, я отвечу: в храме было такое множество девушек, что не мудрено встретить наяву похожих на них женщин. Красавицы разные и хорошие — вот каковы были девственницы из диоскурийского храма Афродиты. А любопытно — жил ли в то время болван вроде меня?..
Я встал, чтобы остудить себя в светло-бирюзовой воде — такое чистое здесь, в Скурче, море. Но я не торопился. Мне хотелось дождаться момента, когда Лидочка выйдет из воды. Говорят, что шагающая вверх по берегу женщина вернее обнаруживает недостатки свой фигуры…
По-видимому, начинаю скучать по телефонным звонкам, по редакционной сутолоке, телетайпным сообщениям. Прошло всего две недели. А кажется — целая вечность. Лидочка говорит, что я из тех чудаков, которые не умеют отдыхать. А муж ее, как обычно, поперек: дескать, люди интеллектуальные никогда не способны отдыхать на все сто процентов. По-моему, это очень смешная пара. Один скажет одно, другой — непременно поперек. И все же что-то их объединяет, что-то очень незаметное для стороннего наблюдателя. Молодость? Или необычная любовь, непонятная для ординарных людей? Она его называет «глупым медведем», а он честит ее «киевской ведьмой с Лысой горы». Иногда это у них получается добродушно. Пожалуй, не «иногда», а чаще всего, почти всегда…
Света, молоденькая племянница Анастасии Григорьевны, таинственно посмеивается, когда я скажу что-нибудь о Лидочке. Даже самый пустячок. Я по этому поводу учинил ей форменный допрос. По всем милицейским правилам.
— Чему вы смеетесь? — спросил я ее.
— Своим мыслям.
— Можно узнать, какие это мысли?
— Мои собственные.
— Нет, вы, Света, отвечайте на вопрос. Какие мысли?
— Хорошие.
— Боже мой, это же не ответ!
— Как вам будет угодно.
Она сидит рядом со мной на скамейке и лузгает семечки. Глядит на меня исподлобья или вовсе не смотрит на меня, а куда-то в сторону.
— Сколько вам лет, Света?
— Все мои.
— Нет, я серьезно.
— Девятнадцать. Двадцатый.
— Ваша фамилия?
— Чугунова.
— А где вы работаете?
— Счетоводом в Новороссийском порту.
— Учитесь?
— Учусь.
— Где же?
— В Ростовском университете. Заочно…
— Да, — сказал я, — вы слишком большая, чтобы вас отчитывать.
— За что же отчитывать?
— За то, что скрытны.
— Я?
Она пронзила меня насмешливым взглядом. У нее на губах, казалось, алеет какая-то особенно яркая помада. Об этой яркости позаботилась, верно, сама молодость…
— Чем, например, я скрытна? — спросила она, помолчав.
— Из вас приходится вытягивать каждое слово.
— Это чтобы не обижать вас.
Я слегка опешил:
— Обижать? Меня?
— Вы же, наверное, влюблены в эту длинноногую…
— Лидочку?
— Может, и Лидочку. Я с ней не знакомилась…
— А вам она не нравится?
— Нет! — твердо ответила Света.
В это время подошла Анастасия Григорьевна. Мы умолкли. А вскоре Света ушла домой под каким-то предлогом.
— Как девка-то? — с гордостью спросила старуха.
— Хороша!
— То-то же! А образованна как!.. Но главное — скромна. Ай как скромна. Не сегодняшнего дня девушка. Ее родители в ежовых рукавицах держат — во как! — И она сжала сморщенные руки в кулаки.
— Зачем же в ежовых?
— Как зачем?! — возмутилась старуха. — Чтобы честь берегла! Чтобы женскую совесть имела!
Я чувствовал небольшое недомогание: голова побаливала, в горле першило. Это оттого, вероятно, что плохо ночь проспал. И я лениво обронил:
— Какую честь? Какую совесть?
Она широко раскрыла глаза. От изумления у нее чуть не вывалилась верхняя стальная челюсть:
— Лев Николаич, побойтесь бога! Может, чести и копейка цена на старые деньги у этой, которая к вам прибегала, а девушке честь подобает беречь!
— А это не скучно, Анастасия Григорьевна?
Она вперила в меня острые, как шила, глаза. Не знаю, что на нее подействовало: то ли тон мой, то ли выпирающий из этих слов цинизм? Она скрестила руки на груди и тихо произнесла:
— Пожалуй, правда ваша, Лев Николаич. Вот так проскучают всю жизнь и вспомнить будет нечего. А жизнь — она одна. И правильно вы делаете, что не теряетесь с ними.
С кем это «с ними» — до меня, как говорят, не дошло. Кажется, я хожу здесь в ловеласах. Только не ведаю — с чего бы это?
Мы все-таки решили идти к местному Нептуну: я из журналистского любопытства, а Валя — из солидарности со мной. Моя старуха рассказывала кое-что о Нептуне. Звать его в переводе на скурчинский — Темраз, фамилия — Ма́туа. Контора его находится недалеко от мыса Поллукса. В полдень он всегда на работе. А потом куда девается — один аллах ведает!