Матуа, видимо, что-то вспомнил. Включил рубильник. Вскоре что-то загудело, и начальник взял в руки микрофон. Приосанился и важно произнес:
— Алло, алло! Я — «Камбала»! Я — «Камбала»! Прием!
Он это повторил несколько раз. Я уже заподозрил было его в мистификации, ибо трудно предположить, что железный лом может когда-либо заговорить, если даже об этом его попросит сама камбала. Но не тут-то было! Репродуктор гаркнул из паутины, украсившей весь правый верхний угол конторы:
— Я — «Форель»! Я — «Форель»! Прием!
Матуа кашлянул:
— Слушай, Ризабей, как дела?
— Хорошо, — ответил Ризабей жизнерадостно. — Живем, хлеб жуем. А ты?
— Я уже жевал хлеб. Прием!
— Слушай, Темраз, у тебя, говорят, хорошее вино и козленок имеется… Прием!
— Ты не ошибся. Приезжай! А если хочешь, есть и телячья лопаточка.
— Телячья? Я — за! Прием!
— Ты уже свободен?
— Как птица.
— Я — тоже.
И в эфире два рыбака условились о встрече.
Во время радиоразговора товарища Матуа появился какой-то рослый детина в брезентовой одежде. Он сжал мне руку до хруста и назвался Дионисием Кацба.
— Приехали отдыхать? — спросил он.
— Да, — ответил я, — отдыхать.
— И познакомиться с рыбаками, — добавил Валя.
Кацба удивился:
— Здесь? С рыбаками?
— А где же?
— В море! — отрезал Кацба. — Здесь только директор. — И буркнул вполголоса: — И сами видите какой…
Матуа как раз закончил беседу. Он представил нам Кацбу как лучшего рыбака. Дескать, давно портрет Кацбы висит на доске Почета в Сухуми. Дескать, Кацба лично знаком с каждой рыбой в Черном море.
Кацба был смугл, от него пахло солью и водорослями.
— Это совсем другое дело, — шепнул Валя.
Кацба, мне кажется, демонстративно стал спиною к Матуа и сказал нам:
— Ребята, если хотите в море, приходите на берег ровно в пять ноль-ноль. Вот и познакомитесь с рыбаками! До встречи!
Он взвалил к себе на плечи какие-то снасти и понес их к дороге, где его поджидал пикап…
— Передовой рыбак, — без энтузиазма сказал Матуа.
Мы не смели долее беспокоить величественного Нептуна и покинули его обитель, поблагодарив за беседу. А потом долго-долго хохотали. Уж очень занятной была картина на рыбозаводе, если отбросить грустную сторону дела. А может, и не стоит грустить? От грусти печень портится, нервы расшатываются. Грустящим бром прописывают и капли Зеленина…
Валя держался такого же мнения. Он не советовал фельетон писать. Едва ли фельетоном прошибешь толстую стену приятелей, которой ограждена персона скурчинского Нептуна.
— Вы верите в его россказни о друзьях в райкоме? — спросил я Глущенко.
— Несомненно! Здесь он так же правдив, как и в своем полном неуважении к морю.
Мы возвращались той же дорогой, которой шли на рыбозавод: по самому урезу моря, по щиколотку в бирюзовой скурчинской воде.
Одно из двух: или склероз поразил меня раньше времени, или меня приворожила Лидочка.
Моя старуха ушла к кому-то в гости. Вместе с Шариком, который не желал отпускать в путь одну хозяйку. Я окликнул Свету, бредшую по двору с какой-то книгой под мышкой. Она не расслышала.
— Лидочка! — повторил я громче.
— Вы думаете, я глухая? — сказала она, обернувшись ко мне.
— Так зачем же заставляете надрывать горло?
— А вот угадайте!
Я пригласил ее в бунгало, и она вошла. Не ломаясь, запросто. На ней было розовое с большим вырезом и без рукавов платье. Что-то вроде сарафана. Усадил ее на единственный, шаткий стул.
— Ну-с, — сказал я, — что же надлежит мне угадывать?
— Вы же сами сказали, что горло надрываете.
— Ах да!
— А как назвали меня?
— Лидочка!
— Вот ведите!
Она захохотала. Я подумал эдак с минуту и хлопнул себя ладонью по лбу. Какой же я болван! Сущий олух! Как же так — спутать Светочку с Лидочкой?!
— Это ничего, — говорит Света, — разница небольшая.
Хороша «небольшая» разница: где Лида Глущенко и где Света Чугунова! Нет, как это могло стрястись? Опечаленный происшедшим, но не настолько, чтобы унывать, я взял ее руку в свои и извинился. В шутку сказал, что такое случается с человеком при склерозе. «Вы знаете, — говорил я, — что склеротики часто забывают, зачем явились они к своим любовницам?..» Это ее ужасно рассмешило. Она закрыла лицо руками и хохотала. А я смотрел на нее, на пышные волосы, смуглые руки и тоже смеялся. Не могу похвастать, что сказал что-то очень смешное. Просто ей было смешно. А я от нее заразился. У нее ходили плечи. И я, отчасти движимый умилением, дружески обнял ее.